Глеб ЕРШОВ, «Время новостей» / В черном-черном «Метро»...
05.12.2007
Трушевскому темнота необходима как партнер: его работа боится света, вот что. Мы все-таки не в метро, и полагается темное время суток, чтобы в галерее все было видно как следует: мелькающие огни тоннеля за окном вагона (натуральное окно, за ним видеозапись на плазменном экране — мелькающие огни тоннеля за окном); желтый тусклый свет в круглых вагонных плафонах старого дизайна, из них в буквальном смысле цедится на пол некая жижа, глицериново-густая поблескивающая квинтэссенция черного; и еще одно окно вагона метро, но с двойным стеклом — как аквариум; аквариум заполняется такой же жидкостью (вместо рыбок — отражение зрителя в стекле), и в момент наивысшего подъема, не выдержав, жидкость переливается, стекая под ноги. Сочащаяся отовсюду и перехлестывающая чернота, больной желтый свет, блики стекол — все ведет к приступу клаустрофобической паники у застрявшего в вагоне посреди перегона…
Суггестивность инсталляций Трушевского, может, и преувеличена в таком пересказе, но мы это нарочно. Это чтобы читатель еще больше разделил нашу радость от появления нового художника с чувством, с толком, с расстановкой. Трушевский наконец-то сделал большую работу — столкновение света и тьмы, это ли не большая тема? Уже достало вспоминать про его мух; Трушевский и мухи ассоциировались уже крепче, чем муха и Кабаков — при всей несопоставимости масштаба, именно что муха против Кабакова; однако Трушевский напрягся (обычно очень ненапрягающийся молодой человек) и масштабную шкалу поправил в свою пользу. Кабаков остается Кабаковым, но и Трушевский отныне — не муха-однодневка, а автор единственной многообещающей штуки. Трушевский, дайте подписаться, — многообещающий автор. Многообещая пару лет, выполнивший таки свои многообещания. Мы имеем дело теперь с большим искусством, это вам не домашнее задание на курсе в Pro Arte. Свет и тьма; инсталляция, зонированная локальным светом на самостоятельные экспонаты; подсветка, шикарнейше используемая, в голову не придет, что это из одной розетки, — это ли не большое искусство? Такое ищут днем с огнем — годами, поднимая тему секса, доставая порой таких червей, что галеристы морщатся уже к вернисажу, — а вот: ни секса, ни чего бы то ни было, кроме совершенно детского, всем знакомого страха. Взвешенное воздействие на зрителя, рассчитанный эффект — здесь надо задрожать, — за эффектом стоит мысль, сгущенная в символ и чувство (метро, клаустрофобия, свет и тьма, алюминиевая рама окна вагона); черное стало материей, у света роль воли — как обычно; умение читать, понимать и излагать прочитанное, к какому классу это следует отнести?
Константин Агунович
26 ноября 2007 | «Афиша» Петербург
Какие события культурной жизни 2007 года оказались наиболее интересными
Накануне Нового года журналисты «ВМ» провели опрос среди самых известных критиков, чтобы выяснить, какие кинофильмы, театральные постановки, художественные выставки, события музыкальной жизни и шоу-бизнеса 2007 года оказались наиболее интересными.
1. ЛУЧШАЯ ВЫСТАВКА (ПРОЕКТ) ГОДА
2. РАЗОЧАРОВАНИЕ ГОДА
3. ОТКРЫТИЕ ГОДА (ХУДОЖНИК)
4. МУЗЕЙ ГОДА
5. СКАНДАЛ ГОДА
Сергей ХАЧАТУРОВ, «Время новостей»:
3. Илья Трушевский. Редко встречается сегодня сочетание таких качеств: архитектурное мышление, навык работы со сложными технологиями, умение создать сильную эмоциональную среду, где зритель становится соавтором инсталляционного перформанса.
Елена ТИТАРЕНКО, «Культура»:
3. Илья Трушевский, молодой художник из Петербурга, кстати, не имеющий академического образования. Сейчас он живет в Москве и делает инсталляции, связанные со звуком, светом, пространством и новыми технологиями.
3. Диана Мачулина. Молодая художница не в этом году появилась на московской арт-сцене. Тем не менее, именно 2007 год для нее очень важен. В сентябре состоялась ее первая персональная выставка в Москве; у нее было много значимых проектов в России и за рубежом.
3. Открытий не было.
3. Открытий не было.
Вечерняя Москва || Культурные итоги уходящего года
№245 (24779) от 29.12.2007
Тут много забавных совпадений. В Москве самым успешным и модным выставочным центром молодого российского искусства стал «Винзавод». В Петербурге галерея новехонького арта и дизайна под многообещающим названием «Глобус» открылась в июне на бывшем «Хлебозаводе». Поводом подтвердить вечную дружбу вина и хлеба стала гастроль москвичей, привезших благодаря Spiderprojekts в «Глобус» выставку художника с говорящим в данном случае именем МOST. ....
Неплохо, что искусства интеллектуальное и зрелищное также сделали шаг навстречу друг другу. Четвертой выставкой «Глобуса» планируется проект «Метро» новой звезды российского мультимедиа Ильи Трушевского. Я видел несколько его работ (в том числе на Второй Московской биеннале, на выставке номинантов прошлогодней премии «Инновация», теперь вот в музее железнодорожного транспорта Петербурга с инсталляцией «Вагон»). Во всех случаях Илья демонстрирует умение работать с сенсорной, визуальной памятью зрителя на тончайшем уровне сознания, да и подсознания тоже. Его внимание сосредоточено на том корпускулярном движении материи в пространстве, что пренебрегаемо нами в повседневности. Ведь не ценим же мы уже блики света на стеклах мчащегося состава или синкопы кляцающих рельсовых стыков. Трушевский возвращает нам драгоценность переживания этой звуковой, пространственной, визуальной обыденности, чтобы мы почувствовали вкус каждой лейбницевской монады Бытия. И в этом виртуозном обустройстве пространства Илья достойный собеседник таких мэтров, как Александр Бродский или участники группы «Синий суп». И совсем, однако, на них не похож. Встретившись с Ильей, я не смог не порадоваться вслух за то, что будущее петербургского арта в надежных руках. Илья поблагодарил и, стесняясь, сказал: «Я, конечно, художник петербургский. Только живу теперь в Москве». Вот так.
Сергей Хачатуров, «Время новостей» / Повод встретиться -- МOST
29.10.2007
Илья Трушевский «Надежда российского медиа-арта», как его называют критики, исследует жанр инсталляции, использует компьютер и видеопроекции. Его работа «Вагон» выставлялась на VII фестивале Института «Про Арте», теперь нам покажут его видение метро.
Недавно «Вагон», теперь – «Метро». Это продолжение темы?
Развитие. Прежде я обращался к красоте «обычного»: к солнечным зайчикам на стенах, бликам от проезжающих машин. «Метро» – следующий этап, переход к более «агрессивной» работе со зрителем.
Как он выглядит?
Это четыре инсталляции, не объединенные в одно пространство. Черная жидкость заполняет прозрачные окна и мерцающие белым светом метрополитеновские лампы. Она «капает» с потолка на пол, застеленный листами железа, прямо под ноги зрителей. Я использовал ЗD-симуляцию, но белый свет и черная жидкость – настоящие.
Вы сейчас живете в Москве. Надолго ли там?
Я переехал в Москву два года назад. Тогда мне казалось, что в Петербурге ничего не происходит. Но теперь здесь появились интересные места, люди. «Глобус» – это первая галерея в городе, где мне захотелось выставиться, она – будущее, которое созда ется на твоих глазах, и мне приятно в этом участвовать.
Собака #83, Декабрь'07 / Аперитив / Выставки
Представьте: вы заходите в вагон метро, двери закрываются и поезд въезжает в тоннель. В вагоне горит свет, а за окнами черная пустота… которая начинает проникать в вагон: струи черной жидкости стекают по лампе и капают на пол, стекло заполняется чернильной водой. Столкнувшись с неизбежностью, пассажиры чувствуют собственное бессилие, невозможность что-либо изменить. Эта идея и была реализована Ильей Трушевским посредством инсталляции окна вагона метро, которое заполняют чернила и вытекают черными кляксами. С ламп галереи «Глобус» стекают струи темной жидкости, рисующие на металлическом полу замысловатые узоры. Задумка автора заключалась в том, чтобы столкнуть зрителя с обратной стороной реальности, в которой человек не играет доминирующую роль. Если игры с природой оборачивались стихийными бедствиями, то взаимодействие с техникой может обернуться стихией непостижимого. Даже осознавая, что концепция Трушевского – это лишь плод его воображения, нельзя не содрогнуться при мысли, что она могла бы стать реальностью, ведь необъяснимое всегда раздражает свое нелогичностью. Любители философских исканий непременно найдут массу поводов для размышлений на выставке Ильи Трушевского в галерее «Глобус».
текст: Ассель / Информационно-развлекательный журнал Trudu.net
Илья Трушевский продолжает исследовать проблему взаимодействия человека и техники в своем новом проекте, посвященном метрополитену. На сей раз в центре внимания художника оказывается опыт, в котором четкое различие между живым и неживым ставится под сомнение. Обнажая связи, образующие наше повседневное совместное существование, Трушевский делает акцент на их бесчеловечности. Возможно, утверждение не ново - техника давно уже стала нашей природой, а надежды постгуманистической эпохи киборгов остались пылиться в далеких 90х. Однако наш мир не стал от этого «душевней». Автоматическое движение неживого, если данная оппозиция еще уместна, - наверное, так можно было бы охарактеризовать новую инсталляцию художника. Кажется, что даже зритель уже не нужен, а степень анонимности зашкаливает. Спектакль разворачивается машинами и для машин. Смотрит или скорее чувствует уже сам механизм…
Привычное для жителей мегаполиса метрополитеновское окно - прозрачность, сквозь которую ничего не видно. Таково условие поддержания спокойствия обывателей. Внезапно стеклопакет начинает заполняться черной жидкостью. Обыденное выворачивается наизнанку. Зрителю предлагается встретиться лицом к лицу с разлитыми во внешнем коллективными страхами. Что все это значит? Переизбыток банального рождает клаустрофобичность. В современном мире более не осталось места, где можно было бы укрыться. Уникальное, личное в качестве спасительного круга не работает, значит, общее, с которым обязательном приходит пустота. Не обязательно ужас, но всегда предельность.
К проблематике метрополитена часто обращались многие московские художники. Достаточно упомянуть метров московской школы концептуализма. Коллективное действие «Перегоны и стоянки» и некоторые др. А. Монастырского, плюс перформанс встреч Мухоморов – работы, которые во многом задают художественный контекст для восприятия новых высказываний на тему. Необходимо отметить, что сегодня акцент с интерпретации иерархических систем власти смещается в сторону аналитики в плоскости желаний. Страхи, характерные для дисциплинарного советского общества, уступают место бессубъектным цепочкам аффекта общества контроля. Так, если схема «раб – господин» требовала сильного художественного жеста с подключением религиозного дискурса, сакрализирующего властные знаки отличий, то в конце нулевых более адекватным выглядит искусство, действующее на молекулярном уровне. Власти больше нет или точнее мы не можем ее опредметить в некую фиксированную форму, хотя она по-прежнему тотальна. Отсюда анонимность и то, что с определенными оговорками можно назвать нонспектакулярностью. Жидкая современность возникает незаметно, использую в качестве плацдарма для своей экспансии общее, которое всегда рядом. Метрополитен в этом смысле – хороший пример, ведь это коммуникационная сеть день за днем организующая нашу субъективность.
С формальной точки зрения в инсталляции Трушевского переинтерпретируются важные для классического изобразительного искусства элементы. Прежде всего, это структура окна. Известно, что живописная картина, освободившись от сакральных функций, использовала теорию перспективы, которую можно сравнивать именно с окном в некий иллюзорный мир. У Трушевского через окно иллюзорный мир не открывается. Картина становится объектом. Она больше не смотрит, а взаимодействует скорее с телом зрителя. В лучшем случае мы можем стать свидетелем исчезновения прозрачности и доступности видимого, которая заменяется чистой материальностью. Переосмыслению подвергается также в некотором смысле сама ткань видимого – свет. Трушевский уже не в первый раз обращается в своих работах к проблематике света. Если в прошлом художник анализировал микро эффекты восприятия и возможности света как художественного медиа, то в инсталляции «Метро» свет получает материальное воплощение. Лампы из старых вагонов, дающие возможность видеть неожиданно начинают истекать чернотой. Происходит некий слом и реорганизация видимого. Все переходит в свою противоположность. Нематериальное становится материальным, светлое темным. Когда смотреть более невозможно, механизм ломается. Но в поломке рождается возможность нового. Незаметный прежде механизм заявляет о себе, появляется даже нечто похожее на психологизм. То, что для человеческого взгляда невыносимо видит машина. И тогда вместо труда по производству прозрачного света - перформанс автоматического рисования ламп. Новое решение вечной художнической задачи - сделать видимым то, что делает видимым нас и позволяет нам видеть
Арсений Жиляев / 2008
В зале Stella Art Foundation на Мытной открылась выставка Ильи Трушевского "Карты". Биополитические эксперименты многообещающего автора рассматривала ИРИНА Ъ-КУЛИК. Илья Трушевский появился на художественной сцене совсем недавно. Петербуржец, он пару лет назад переехал в Москву, учился в Институте проблем современного искусства (ИПСИ), организованном Иосифом Бакштейном, стажировался в Высшей национальной художественной школе в Париже и вместе с другими выпускниками ИПСИ жил и выставлялся в художническом сквотте в Хохловом переулке, ныне, увы, закрывшемся. Впрочем, без выставочных площадок Илья Трушевский не остался. Его инсталляция "Метро" — убедительно зловещее подземное царство, сочащееся темной жидкостью, похожей на нефть,— показывалась уже трижды: на выставке хохловских сквоттеров в Москве, в галерее "Глобус" в Петербурге и сейчас занимает видное место на выставке номинантов государственной премии "Инновация", на которую господин Трушевский претендует как "молодой художник". Выставка в Stella Art Foundation — свидетельство того, что художник все же не автор одного шедевра. Проект "Карты", в котором использованы настоящие карты Советского Союза, вроде бы выглядит метафорой болезни и разложения этого некогда единого географического организма. Тут есть карта, сочащаяся все той же черной жижей, заставляющей пузыриться условную поверхность и размывающей в кляксы аккуратные обозначения населенных пунктов. "Карта путей сообщения", которая при помощи видеопроекции превращается в набухающие кровью артерии и сосуды. "Карта растительности СССР", прорастающая настоящей плесенью разных видов: белесым пушком, ржавыми бляшками, зеленоватой коростой. Образчики этих культур, тщательно собранные в стоящие тут же чашки Петри, особо дотошные зрители могут изучить при помощи лупы. Но самые страшные изменения переживает (опять-таки при помощи видеопроекции) "Карта России и сопредельных государств". Под "кожей" условной разметки творится что-то неладное. Вздуваются волдыри, набухают гематомы, вскрываются язвы — примерно такие "симптомы" в фильмах ужасов предшествуют трансформации человеческого существа в какого-нибудь мутанта или оборотня. У Ильи Трушевского же, судя по всему, карта мутирует в живое существо — в какой-то момент явственно различаешь прорезающийся где-то в районе Владивостока глаз. Проект Ильи Трушевского можно было бы упрекнуть в некоторой плакатности, если бы не было очевидным, что визуальные симптомы интересуют его больше, чем политически грамотный диагноз. Молодой художник вряд ли так уж озабочен распадом СССР (в котором он жил разве что в раннем детстве) и его последствиями. Он работает не с идеологией, но с физиологией, которую преподносит с изощренным эстетством, напоминающим лучшие образчики фильмов ужасов — до буквальных мурашек если не по коже зрителя, то по шкуре того мифического чудища Левиафана, которым предстает СССР.
Географическое вскрытие
// Советский Союз глазами Ильи Трушевского
ИРИНА Ъ-КУЛИК.
Газета «Коммерсантъ» № 42(3859) от 17.03.2008
На эту выставку следует сходить затем, чтобы посмотреть, почему же молодого петербургского художника так полюбили художественные критики, объявившие юное дарование чуть ли не надеждой нашего искусства.
Карты, о которых идет речь в названии выставки, — и в самом деле карты: географические, экономические, транспортные. Они дают очень важную и полную информацию о давно исчезнувшей стране, для многих ставшей чистой сказкой или мрачным преданием. Понятно, что речь пойдет о Союзе Советских Социалистических Республик. В этой прекрасной стране художник провел радостное детство, теперь ему осталось только рассматривать старые карты, столь же интересные, как карты Древнего Египта или интерфейс какой-нибудь компьютерной бродилки. Отчет художника Трушевского о путешествии в эту волшебную страну и сам выглядит как материализованная игрушка. Магический луч показывает движение важных народно-хозяйственных грузов, карта водных артерий взаправду демонстрирует картину всемирного потопа, а карта растительности покрывается странной плесенью. А сверху по пространству этой магической страны порхают какие-то мушки. И никаких тараканов, все как в настоящей жизни, то есть в хорошей большой инсталляции. Очень хочется в эту страну когда-нибудь попасть. Но реальность ее ничем не доказана, билет туда можно получить только в галерее. Впрочем, в саму галерею пока что пускают бесплатно. Но только следует иметь в виду, что из волшебной страны не так просто выбраться обратно, в мир реальный, — процесс затягивает.
Андрей Ковалев
5 марта 2008 / Timeout Москва
Большинство работ художника основывается на принципе иллюзии. При этом работа материальной или виртуальной конструкции, рождающая его "чудесные картинки", неизменно остается в тени (не сказать – в темноте), производя эффект магического рождения образов "из ничего". Все происходит как бы самопроизвольно. Световой блик перемещается по рельсу; "солнечные" зайчики вылетают из птичьих клеток, рассыпаясь в пространстве; ненастоящие мушки суетятся на реальной карте. А ночные отражения таинственно перемещаются по стенам; и жидкость, черная, как кровь земли, сочится из молочно светящихся каплевидных ламп, позаимствованных из метропоездов.
Трушевский последовательно эксплуатирует возможности света, что, конечно же, естественно для человека, выросшего в эпоху "экранных искусств". Однако свет – лишь очевиднейшая, но не единственная из материй его иллюзиона. Нынешний проект с географическими картами как раз и дает представление об альтернативах эффектам laterna magica в творчестве этого автора. К уже названным (проекционным) чудесам здесь добавляются "волшебные предметы". И если стандартная физическая карта драматически "меняет кожу", а транспортная анимирует динамику перемещения многообразных грузов не без помощи светового луча, то карты водных артерий и растительности оживают почти взаправду. Первая раз за разом претерпевает "всемирный потоп" в миниатюре, вторая же служит почвенным субстратом зарослям разноцветной плесени.
Показательно, что большая часть использованного "географического материала" представляет собой карты СССР: страны, отошедшей в историю синхронно с детством художника. Отчего можно предположить, что привязанность к маленьким чудесам, так же как любовь к старо-советским атласам относится к единому полю его персональной инфантильности. Конечно же, инфантильности не в медицинско-диагностическом, а только в том смысле, что основные психические матрицы формируются у нас в детстве, впоследствии чудно и прочно сплетаясь меж собой. По мере удаления – в пространственном и временном отношении – вещи и понятия становятся все более манящими. Географические перемещения здесь оказываются в одном ряду с путешествиями в иные эпохи. И если удел стареющих художников – эстетические поиски в секторе обычных материалов, устоявшихся форм и повседневных тем, то сознание новых поколений неумолимо стремится к горизонту "дальних небес".
Онтогенез (индивидуальное развитие), как известно, повторяет филогенез (эволюционное развитие), и популярной сегодня страсти к магическим предметам имеется прецеденты в истории. Одним из них выглядят т.н. кабинеты редкостей, они же кунсткамеры 16-17 веков (поздний пример – петровская Кунсткамера в Петербурге, откуда родом автор нынешнего проекта). В этих кунсткамерах (буквально: "камерах искусства", поскольку искусством прежде почиталось любое истинное мастерство, в своих свершениях соперничающее с творчеством натуры) собирали разнообразную историческую и заморскую экзотику наряду с природными, техно-научными, культовыми и художественными странностями: вне всякой музейно-научной классификации и иерархии, как сокровища, равным образом поражающие воображение. Они-то и являются идеальным вместилищем для "магических карт" Ильи Трушевского.
Владимир Левашов
Вроде бы чудеса и волшебные превращения одного в другое больше подходят для фильмов про Гарри Поттера, нежели для выставок современного искусства. Но петербуржец Илья Трушевский склонен играть в собственноручную магию, оставаясь при этом в поле контемпорари-арта. Географические карты из атласа он обживает по правилам, которые им самим придуманы, однако могут навеять кое-какие образы из коллективного бессознательного. По картам водных артерий струятся почти настоящие воды, а из карт растительности прет живая растительность. Не чужд Трушевский и экспериментам со светом. Помимо заклинаний у него в арсенале имеются и технические придумки.
Дмитрий Смолев / "Известия"
Очень долго художественные критики опасались, что Илья Трушевский останется "художником одной работы". В самом деле, его "Карта мира" – видеопроекция на старую советскую карту военных баз НАТО, в ходе которой на карту заползает муха, потом еще одна, еще одна, и через несколько минут вся карта оказывается покрыта копошащимися видеомухами, – это работа, которая и позволила молодому автору заявить о себе, и принесла ему известность, и многократно выставлялась на самых разных выставках, и выставляется до сих пор, в том числе и на этой выставке. "Карта мира" оказалась работой настолько универсальной для множества кураторских выставок и так примелькалась на художественной сцене, что долгое время ни о каких других произведениях Ильи Трушевского слышно не было. Сегодняшняя выставка, пожалуй, первая, где творчество Трушевского предстает объемным и многомерным, а сам он – художником с достойным портфолио, а не автором одной-единственной видеоинсталляции. Между тем Илья Трушевский – и более глубокий, и более разнообразный художник. В "Карте мира" он показал себя достойным учеником петербургского Института Pro Arte, который делает акцент на медиаискусстве. Однако в других работах Трушевский выступает скорее как анти-медиа-художник, с удовольствием подменяющий hi-tech достижения lo-fi решениями– так, в объекте "Солнечные зайчики" он запирает в изящную золоченую клетку несколько круглых зеркал, которые сквозь прутья клетки отбрасывают световые блики на стены зала. Для современного художника такое решение – осознанное ретро, бунт против стандартного решения любого вопроса о луче света: против использования проектора. В очень романтической, пронзительной медиаинсталляции "Форма воспоминаний" он практически отказывается от визуальной убедительности в пользу намеков, обрывков памяти, сопереживания. Весь его художественный арсенал – ломаные прямоугольники света, перемещающиеся по потолку, да шум проезжающего вдалеке трамвая в наушниках. Этого минимума средств оказывается достаточно, чтобы воскресить в памяти и город, и улицу, и день, и час, и чувство – в самом деле, невостребованные воспоминания с шумом трамвая и бьющим в окно солнцем найдутся у каждого, а любая конкретизация была бы лишней. В "Сиянии" обычная часть жизни города – отсветы реклам – накладываясь на еще более обычную часть жизни города – забор, огораживающий стройку, превращаются в некий чудесный свет: не то северное сияние, не то нимб святого, неожиданно появившийся над бедняцкой городской окраиной. Наконец, подкупающая своей простотой инсталляция "Рельс" – действительно брошенный на пол чугунный рельс, по которому медленно ползет пятно света – отсылает одновременно ко всей кинематографической традиции саспенса, в которой как раз такой медленно движущийся луч света, неумолимо приближаясь к некой тайной точке, предвещает кровавую развязку, и к дзенской простоте световых работ Нам Джун Пайка. Илья Трушевский вырос из студента, играющего с техническими возможностями компьютера, во взрослого художника, которого интересуют эмоции, сомнения, память. Лучше всего его искусство смотрится в соседстве с работами его однокашницы по парижской ENSBA, кореянки Джей Сун Ли: их брутальность, физиологичность – подвешенные в воздухе массы непонятных, словно вырванных из недр земли субстанций, протянутые в пространстве волосяные нити – выгодно оттеняют бестелесный психологизм Трушевского. Выставка, каталог которой вы держите в руках, не ставит животрепещущих вопросов, не дает долгожданных ответов – вовсе нет. Вместо этого она беспокоит, бередит душу, заставляет забывать о насущном и вспоминать о личном, давно забытом, ушедшем в область снов и полузабытых чувств. Заставляет заново открывать в себе то, что было смыто повседневной суетой. И это еще одна, очень деликатная миссия для художника наших дней.
Анна Матвеева / 2007
Илья Трушевский // «Афиша» Илья Трушевский — молодой питерский художник, попавший в пятерку номинантов премии «Инновация» со зловещей инсталляцией «Метро». Параллельно с выставкой номинантов в ГЦСИ у Трушевского открылся персональный проект в галерее Stella — «Карты». Это реальные карты СССР: транспортные — со светящимися линиями дорог, водные — с голубыми артериями рек, растительные — покрытые всевозможной плесенью, географические — с темными подтеками, политические — с ранами, болячками, язвами и прочими недугами.
Александра Рудык / "Афиша"
Летом этого года ожидается первая московская международная биеннале молодого искусства «Стой! Кто идет?». Случающиеся в Москве выставки поколения рожденных в начале 80-х позволяют относиться к новой биеннале со сдержанным оптимизмом. Регулярное знакомство с молодым искусством убеждает, что первый, самый простой, но оттого не менее значимый шаг к успеху -- достаточный бюджет. В начале года в столице благодаря галерее M'AРС случился небывалый прецедент: огромное, почти музейное пространство галереи в два этажа (по десять залов на каждом) отдали «на растерзание» двум практически неизвестным в Москве художникам из Краснодара -- Андрею Блохину и Георгию Кузнецову. Они одновременно выставили двадцать (!) проектов, объединенных темой Recycle. Эмблемой выставки стал присутствующий на многих товарах знак со стрелочками, двигающимися по углам равностороннего треугольника. Знак вторичной обработки символизирует новый извод темы memento mori: утилизацию традиционных ценностей и понятий, их относительность и бренность. Несмотря ..............
Любопытно было после такого непредвиденного сюрприза посетить выставку куда более известного ровесника краснодарцев Ильи Трушевского. Она открыта в галерее «Стелла» на Мытной улице. Называется «Карты». Трушевский тоже любит искусство технологичное, инсталляции кинетические, образы интерактивные. В новой инсталляции он с помощью проекционных аппаратов и механизмов оживляет географические карты. Одна из них, России и сопредельных государств, сочится кровью и покрывается рубцами. Другая плюется черной, напоминающей нефть жидкостью. Третья, растительности СССР, на глазах зарастает разноцветной, специально выведенной в колбах Петри, плесенью. И ее благородно-охристый пушистый ландшафт напоминает колорит картин малых голландцев. Вообще в смысле интеллектуального приключения проект Ильи равноценен экспозиции краснодарцев. В нем и комментарий на тему «телесности» большой политики и географии, и умный диалог с поэтикой того же барокко, любившего алхимию, кунсткамеры, принимавшего мироздание подобием большого каталога-атласа. Но вот в смысле презентации с «Картами», на мой взгляд, есть некоторые проблемы. Малобюджетность, что называется, мозолит глаза. Пространство лишено внутреннего единства. Каждый объект воспринимается дискретно. Для полноценного переживания географии не хватает эффекта присутствия, иллюзии путешествия, нахождения внутри. Возможно, масштаб слишком лабораторный, камерный. По моему мнению, это проектное предложение, сны о чем-то большем. Эскизность вполне объяснима, если учесть, что бюджет этой выставки ровно в двадцать пять раз (!) меньше стоимости выставки в М'АРС, составляет две тысячи у.е. А это, если честно, в общем, даже не бюджет, а повод выяснить степень изворотливости и хитроумия художника и его универсальную квалификацию, от кинорежиссера до плотника. В общем, Трушевский тест сдал. Но если так будут финансироваться проекты молодежной биеннале, ничего, кроме разочарования, по ее поводу испытывать не будем.
К сожалению, надо признать, прошли благословенные времена, когда творческая мысль била ключом и заряжала жизнь мощной энергией. Да, квартирные выставки делались за бесплатно. Да, концептуалистам денег надо было по минимуму. Но в то время никакие денежные затраты не могли сравниться с тем главным, что генерировало искусство: производство новых смыслов, раскрывающих феноменологию жизни в ее разных аспектах, приближающих к Истине о человеке и бытии. Сегодня искусство, как и многие сферы культуры, находится в системном кризисе. Лучшие из лучших маются от незнания, какую стратегию им выбрать, на какую действительность реагировать. Для работы со сложными, принципиальными для науки человековедение текстами культуры не хватает ни времени (жить-то надо!), ни образования, ни сил. И вокруг эра безвременья: ханжество, лицемерие, риторика лжи. Вот и остается невеликий выбор. В худшем случае симулировать радикализм, взахлеб рассказывая о честности и очищающей силе нового тренда «гоп-арт», явившегося на волне рефлексии «романтиков» из хороших семей на якобы живительную, здоровую, природную энергию не вписанных в социум ублюдков. То есть как бы надо идти и резать руки о разбитые витрины, а потом писать по ним кровью. Такая карикатурная до неловкости реанимация 1968 года ни о чем, кроме слабости адептов и глубокой вторичности идеологов, не говорит. В лучшем случае можно быть честным перед собой и прорываться к потерянным эйдосам культуры. Пусть пока на правах комментатора, убеждающего не сложной конструкцией мысли, но сложным процессом ее сервирования, аранжировки. А чтобы радость процесса разделили все, каждая выставка сегодня должна быть конкурентоспособна с другими жанрами искусств. А за конкурентоспособность необходимо платить.
Сергей Хачатуров, «Время новостей» / Безденежье - порок
18.03.2008
Выставка: наглядная география В галерее Stella Art Foundation в воскресенье завершается выставка питерского художника Ильи Трушевского "Карты". Стоит постараться успеть увидеть это зрелище, наглядно демонстрирующее процесс разложения организма-государства - в инсталляции использованы настоящие карты Советского Союза. С картами не всё ладно, точнее, всё окончательно неладно, как и с изображённой на них страной в ещё не очень далёком прошлом: они набухают и пузырятся гнойниками и нарывами (политическая карта), зарастают плесенью и грибком (карта растительного мира), сочатся непонятной и неприятной бурой жидкостью (карта транспортных артерий). Симпатично и апокалиптично.
rb.ru
11.04.2008
Главным событием истекающего года в артпроцессе Москвы считаю даже не Вторую биеннале современного искусства, не помпезные выставки-монографии творчества художников, входящих в выбранный галереей XL ареопаг, не учреждение важной и статусной премии Кандинского, а рождение и кончину маленького молодежного сквота в Хохловском переулке Китай-города. Сквот размещался в бывшей типографии «Оригинал» и в общем-то был единственным в столице противоядием тому тухлячку, что расползся по многим официальным инстанциям современного искусства. Встроенные во властную вертикаль деньги репутацию современному искусству сильно подпортили. С виду все отлично: выставки все богаче и репрезентативнее, фестивали делаются. Галереи открываются. Журналы издаются. Премии учреждаются. В процесс вовлекается элита политики и бизнеса (видели бы вы, сколько VIP почтило своим присутствием премию Кандинского!). А на деле все это камуфляж банальнейшего товарообмена, встроенного в систему корпоративных отношений. Просто много в государстве денег, которые не обналичиваются ничем. И артиндустрия выбрана сферой правильного вкладывания и спасения от инфляции. А то, что девальвации подвергается собственно творчество, вынужденное мутировать на потребу рынка, мало кого интересует. И казалось, что механизм настолько собран, что новому поколению остается честно признать себя в нем винтиками-шпунтиками и милостиво просить галеристов взять себя в штат на довольство. А вот, к счастью, оказалось, что нет. Вдруг забрезжил свет той романтической эпохи, когда искусство было уделом искренних, бескорыстных странных энтузиастов. Преданных только ему и ничему (никому) другому. Исторически культура сквота (в переводе с английского сквот -- территория, занятая путем самозахвата, по традиции так называют творческие сообщества, обитающие в богемных местах и никому ничего не платящие за аренду) -- это синоним неангажиранности и независимости. Символично, что сквот в типографии «Оригинал» находился прямо напротив первого в Москве альтернативного советскому официозу сквота «Детский сад». «Детский сад» появился в середине 80-х годов, располагался в здании заброшенного детского сада, принадлежавшего управделами ЦК КПСС. Пару лет в руинированном детсаду жили и творили художники Андрей Ройтер, Герман Виноградов, Николай Филатов. Собственно, вот эта роскошь асоциальной, демонстративно маргинальной жизни, высвобождающей не стесненную ничем творческую энергию, и является сутью культуры сквота, заповеданной еще со времен легендарного монмартрского «Улея». Сквот типографии «Оригинал» устроился с начала 2007 года. Сильно перестроенное здание палат XVII века издревле было приютом сдвинутых на творчестве гуманитариев. Во второй половине XIX века в палатах создали типографию. А до этого тут был архив коллегии иностранных дел. Собирались архивные юноши, обсуждали идеи прогресса в царской России. По преданию в открытой затем типографии печатал свои ноты Петр Чайковский. Тиражи новых книг исправно выходили до самых последних лет. Потом производство умерло, и началось чистое искусство. Здание начало заселяться художниками. Сперва устроил себе мастерскую представитель молодежного поколения мосховцев (Московского союза художников) Тимофей Караффа-Корбут. Затем отдельное крыло облюбовал переселившийся из Израиля год назад Хаим Сокол, тезка великого сквотчанина из монмартрского «Улья» Хаима Сутина. Далее подтянулись креативные выпускники Института современного искусства: живший в Воронеже Арсений Жиляев и петербуржец Илья Трушевский. Москвичи Саша Повзнер, Анна Орехова, Алина Гуткина примкнули к коллегам. Художники въехали на второй этаж просторной мастерской, которая по совместительству выполняла функции и спальни, и столовой, и гостиной. И исправно платили новому хозяину «Оригинала» небольшую арендную плату (строго говоря, это отступление от правил сквота, но между серединой восьмидесятых и второй половиной двухтысячных большая разница). Индивидуальности абсолютно разные. Никакой общей пламенной идеи, кроме страстного желания работать и делать искусство, у них не было. Ссоры и конфликты сперва были перманентные. Денег ни на что не хватало. Голодали. Постепенно все друг к другу притерлись, и место стало просто-таки центром «другой» московской культуры. В «Оригинал» пожаловали и фотомастерские, театральная и танцевальная студия. Открылось несколько выставочных пространств. В июне в «Оригинале» Центр современного искусства и куратор Дарья Пыркина показали выставку программы «Стой! Кто идет?» (так теперь будет называться запланированная на лето биеннале молодого искусства). Арсений Жиляев считает, что сегодня каждый «оригинальный» чувствует себя частью артсообщества, которое все-таки вопреки центробежным устремлениям каждого смогло сложиться. И мощным выбросом этой энергии оказалась последняя выставка, подготовленная всеми художниками и друзьями «Оригинала» при помощи искусствоведа Наталии Самковой. Во всех жанрах художники признавались в любви к безумному по красоте и ущербности, величию и уродству, невозможному по смешению примет всех эпох, фактур, материалов пространству типографии. Нонспектакулярные ребусы на тему стертой фактуры фабричных стен и оборванной проводки соседствовали с рафинированными архитектурными проектами «вавилонских башен», выложенных, между прочим, из сахара-рафинада; чердачные готические ужасы с красными моргающими зенками в глубокой темноте и текущей по ступеням красной жидкостью причудливо рифмовались с цветными объемными кардиограммами, бегущими прямо из нарисованной на дырявом холсте разодранной груди; неофутуристическая живопись подмигивала неонаивным скульптурам. И в целом выставка оказалась одной из лучших, виденных за последнее время. На следующий день после вернисажа ее опечатали. История подошла к концу. Возможно, так и должно быть. Вот как написал в своем ЖЖ Илья Трушевский: «Когда ты проходишь по кривым переулкам Китай-города под утро, перелезаешь через железные ворота типографии, и где-то внутри огромных сводчатых залов, среди матрасов, циновок, тряпок и декораций театра играет на электрогитаре аниматор прекрасной студии «Шар», в другом углу кто-то катается по бредово-наивной фотовыставке внутри железной катушки, в третьем зале Егор рисует гигантское, метров десять, полотно для галереи «Риджина» с фашистами и Богом, а в маленькой каморке наверху, куда ты случайно толкнешь дверь, лежат человек десять растоманов и смотрят кино, хочется думать, что это все-таки правильно. Наверное. Иногда, конечно, пусто, и только какой-нибудь лысый, дредастый, или просто потный буддист слоняется в поисках сигаретки. Можно подняться по маленькой лесенке и, например, встретить накрытый стол, человек десять евреев, отмечающих праздник среди груды железных скульптур, или фотосессию, или, наконец, споткнуться об станок для порки. А может быть, и неправильно, так как неэффективно. Новое время, или просто надо вкалывать. Романтизм по боку. Короче, свое бессмысленное существование типография логично завершает. Причем довольно синхронно со всеми личными и общественными колебаниями. С 1 января нового, 2008 года под сводами палат "в успокоительной сени древнего обиталища думного дьяка" будет долгожданный бизнес-центр». Увы, одиночное плавание -- естественный итог всех коммунальных утопий.
Сергей Хачатуров, «Время новостей» / Свято место пусто...Лучший московский артпроект уходящего года
24.12.2008
Нечто черное и текучее — определение, подходящее под все выставки Ильи Трушевского, молодого питерского художника, пару лет назад переехавшего в Москву для посещения курсов Иосифа Бакштейна и столичного признания. Сначала на II Московской биеннале по карте НАТО ползали черные тени мух-лазутчиков, затем в ГЦСИ на представлении номинантов премии «Инновация» в темном углу с окна метро к ногам публики стекала нефтеобразная жидкость. Следом в фонде «Стелла» появились карты СССР: на одних бежали кровавые реки, на других вскрывались земные язвы, все в полутьме, разумеется. Новой работе с оптимистическим названием «Сладкое» ни в одном из вышеперечисленных качеств не откажешь. Так должна была начинаться рецензия про инсталляцию «Сладкое» еще две недели назад. Работа включала в себя битум и мазут. Только я подумала о том, как скоро поднадоест капризной московской публике все черное и текучее, как концепция нового произведения Трушевского поменялась. Теперь в небольшом зале «Инкубатор» (открытым Ольгой Свибловой для художников, которым еще не исполнилось 27 лет) все наполнено светом и блеском. Идеально белое пространство, аккуратная дюна из песка (или соли), белый же зеркальный фонтан, пенящийся розовой жидкостью (купленный за бешеные деньги в магазине для богачей) и живые черепашки, инкрустированные «бриллиантами», вокруг. Ни название, ни смысл нарочитой китчевой безвкусицы не поменялись. «Сладкое» — наглядная метафора сладкой жизни (со всеми сахарными горами, блестящими элементами и розовыми начинками), апеллирующая к физическим ощущениям, ассоциативной памяти и призрачности самого понятия. Как у Пруста: человек — целый космос ощущений и воспоминаний, все вновь увиденное возвращает его к чему-то забвенному и заставляет рефлексировать. Так и здесь, тут же на ум приходят 90-е, рублевские дачи, называемые кирпичными заводами, и фонтаны, и павлины кругом. Трушевский, сталкивая в своих работах иллюзорность и реальность, отлично научился эксплуатировать это качество человеческой природы. Смущает лишь одно. Представляете, что бы было, если бы Кулику в 90-е американские кураторы сказали, что все хорошо, только голый ты некрасивый, ну и покусать можешь, а это опасно. Давай-ка ты так же будешь скулить и лаять, даже бросаться на людей, но мы наденем на тебя красивые розовые трусы и инкрустированный бриллиантами намордник. Как же интеллектуальный, подающий надежды художник Трушевский по велению Ольги Львовны Свибловой (которой битум в закрытом помещении разумно показался опасным, а мазут — вонючим) взял да и поменял всю первоначальную идею, с визуальной точки зрения, разумеется, — мне неясно, даже несмотря на то, что проект от этой перемены лишь выиграл.
Александра Рудык, «Афиша»
15.05.2008
«Вообще, мне мои проекты не нравятся. То искусство, на которое пока у меня хватает средств и сил, мне самому неинтересно. Сейчас я увлечен работой «Сладкое», мне кажется это другой, новый уровень. Она еще у меня в голове, поэтому и нравится мне больше всех»
Возраст 26
Родился и вырос в городе Санкт-Петербурге, три года назад переехал в Москву
Закончил СПбГУ, физико-математический факультет. Затем институт Pro Arte и Институт проблем современного искусства в Москве. Стажировался в Высшей национальной школе изящных искусств в Париже
Работал разносчиком телефонных аппаратов, помогая младшему брату, но это было еще в институте. «Вообще, приятная работа была, я много гулял и музыку слушал, но быстро наскучила, меня всего на месяц хватило». После устроился графическим дизайнером, сначала делал различные буклетики, затем перешел на телевидение. Но и это занятие Трушевскому быстро надоело, «развиваться некуда» — и он начал художественную деятельность
Занимается «тотальными инсталляциями» (инсталляции, построенные на включении зрителя внутрь). Илья считает, что просто картинка на стенке — никуда не годится. Если там что-то движется, уже лучше, есть звук — отлично, что-то вращается и течет — прекрасно
Первый арт-проект видео «Карта мира» (для II Московской биеннале), где по карте с указанными базами НАТО ползали тени мух, напоминавшие в таком ракурсе силуэты бомбардировщиков. «Потом я полтора года ничего на художественном поприще не делал, занимался всякой фигней — дизайном»
В данный момент занят поисками розового «Фейри» для наполнения фонтана в новой инсталляции. «Уже кучу магазинов обошел, «Нежные ручки» есть, лимонный — пожалуйста, а розовый как провалился»
Был номинирован на премию «Инновация» в номинации «Молодой художник», которую не получил, что не мешает Илье оставаться, по мнению критиков, «надеждой русского искусства»
Услышать и увидеть арт-проект Трушевского «Сладкое» можно с 16 мая в новом пространстве «Винзавода» «Инкубатор»
Александра Рудык, Рубрика ЛИЦО. «Афиша»
15.05.2008
СЛАДКАЯ СОЛЬ МАНЬЕРИЗМА
ИСКУССТВО ТРУШЕВСКОГО ТАК ЭФЕМЕРНО, ЧТО КАЖЕТСЯ НЕУМЕСТНЫМ В РАМКАХ ТОВАРНО-ДЕНЕЖНЫХ ОТНОШЕНИЙ АРТ-РЫНКА
Инсталляция "Сладкое" Ильи Трушевского в зале "Инкубатор" RIGroup Мультимедийного комплекса актуальных искусств (он же - "Московский Дом фотографии") в ЦСИ "Винзавод" уже во время открытия вызывала проблемы технической сохранности из-за наплыва посетителей. А когда в "Ночь музеев" в зал ломанулись сотни зрителей, находящихся в состоянии преждевременной эйфории от встречи с прекрасным, существование работы оказалось на волоске. Хотя Трушевский - гений технологии, он моделирует ситуацию, когда органика сплетается с механикой, а инженерная расчетливость - с неподдельным лиризмом.
Почти всякий его проект включает в себя непроизвольность конечного результата: то географическая карта прорастает каким-то бактериальным мхом, то из подвешенного под потолком окна вагона метро льется черная липкая жидкость, превращая галерею в трагически красивую помойку.
За это сочетание несовместимого Трушевский чуть не получил премию "Инновация" в этом году, зато заслужил не менее почетную награду - премию "Соратник", которую вручали буквально через два дня после открытия "Сладкого", только не на "Винзаводе", а на "АРТСтрелке". Премия скромнее - 101 доллар, зато лауреат выявляется самими художниками, а не критиками, музейщиками и искусствоведами. Илья вошел в четверку звезд наряду с Андреем Монастырским, Сергеем Братковым и Борисом Орловым - вроде бы несовместимыми по комплекции с молодым автором мэтрами. Цех принял его на ура. И, вероятно, именно по причине "отвязности" бывшего технаря, переквалифицировавшегося в гуманитария. Сложное в производстве искусство Трушевского настолько эфемерно, что кажется совсем неуместным в рамках строгих товарно-денежных отношений арт-рынка.
А он и плюет на арт-рынок с высокой колокольни эскапизма, а с нее, высокой, лучше видны и вся история мировой культуры, и нынешнее ее состояние. Проект "Сладкое" предъявляет это глобальное и одновременно фасеточное зрение. Оттого он очень хрупок - и масштабен одновременно.
Вот представьте: 150 литров средства для мытья посуды "Фейри", фонтан для новорусской усадьбы "Ниагара", имитирующий водопад, но водой мерзкого клубничного цвета, пошлые мыльные пузыри, несколько тонн сахара и соли, перемешанных на полу, и живые черепахи, украшенные стразами, в стеклянных аквариумах.
А также потрясающий текст куратора проекта искусствоведа Сергея Хачатурова, который встраивает этот дерзкий в своей прямолинейной простоте современный китч в культурологический контекст. С воспоминаниями о маньеризме, старинных гротах, религиозной символике земноводных и ушедшей гармонии ренессансного видения мира. Однако читать этот лаконичный, но емкий экскурс в историю мировой эстетики и даже философии приходится, утопая в дюнах страшного белого порошка на полу. Тут Гоббс со своим Левиафаном перемешан с Херстом, а ближайший подвальный магазин "1000 мелочей" - со спецмастерской по декорированию усадеб на Рублевке. Сохранить в целостности этот коктейль очень сложно. Илье Трушевскому и Сергею Хачатурову это удалось - пока публика не повалила валом.
Источник: "Культура" № 19, 22-28.05.2008,
Текст: Федор Ромер
Я создаю сломанную реальность
Интервью с Ильей Трушевским, молодым и даже, по-своему, известным современным художником, состоялось где-то на Тимирязевской, около Троллейбусного завода. Было интересными пообщаться с автором, где его мнение об искусстве и не искусстве носит отпечаток своебразия, а формат определенного стиля очевиден, как смысл творимого многими авторами. Попробуем заглянуть в кухню и творчество такого вида.
О собственном творчестве
Я хотел стать дизайнером и для этого решил учиться рисовать. Позже понял, что это довольно трудно. Нужно потратить много лет. В конце концов, рисовать я так и не научился. И стал заниматься другими формами современного искусства - объектами. Объектом в искусстве является проект. С помощью него можно выражать любые идеи. Наверно, и 50 лет назад художники заказывали проекты на заводе. Мне тоже помогают разные люди, хорошо разбирающиеся в разных областях науки, искусства и пр. Но я еще вынужден заниматься всем: монтировать видео, делать эффекты, сколачивать доски, выращивать плесень, искать заводы, где производят троллейбусные рога. Первая персональная выставка у меня была в прошлом году. Свой первый проект я сделал довольно давно и после этого два года не занимался. Зато он запомнился и очень понравился. Это было в 2004 году - «Карта мира», которая состояла из карты мира и видео-проекции с мухами. Сейчас я снова обратился к теме карт. Теперь там есть плесень, разлагающиеся всякие штуки, жидкости. Мухи были давно и один раз, слава богу. На Биеннале 2007 года у меня было два проекта. Один - это симуляция света фар проезжающих ночью машин на потолке. Световые полосы белого цвета. А второй, как раз проект с мухами, был в башне Федерации. Там была карта военных баз США на зарубежных территориях, советская карта 70-х годов, и на нее проецировалось видео, довольно сложное. Был написан скрипт, который размножает мух. Выглядело это сначала как одна маленькая муха - черная точка, потом вторая, третья и т.д. Многие думали, что это настоящие мухи внутри. Но когда они заполоняли всю карту, зрители понимали, в чем дело. Удивление от обыденного. Собственно, это и был мой первоначальный посыл в искусстве - указать людям на то, что они обычно не замечают. А моя новая инсталляция - это стометровый зал, где под потолком будут натянуты троллейбусные провода. Все будет красиво, со всякими железяками, металл наверху, все вибрирует, свет, звук и рога от троллейбуса будут шевелиться.
О стоимости инсталляций и зарплате
Все зависит от того, из какого материала делать инсталляцию. Если из мусора, из того, что найдешь на помойке, то дешево, почти даром. Кстати, мой излюбленный материал - мотор от микорволновки. Не имеет аналогов. Не убиваемый, очень долго крутится. Стоит на базаре 400 рублей. А можно покупать несколько тонн троллейбусной арматуры. Вот так будет дорого. По рыночной цене, я думаю, что не смогу их приобрести. Меня, по идее, не должен интересовать этот вопрос, но все-таки бюджет это важная часть. У каждой выставки есть свои кураторы, которые все организовывают. В т.ч. ищут спонсоров, которые за все платят. А насчет зарплаты... Ничего пока я не получаю. Ко всему прочему полтора года назад я перестал работать. Сейчас нечего есть, но я продолжаю бороться и заниматься ничегонеделаньем, только искусством. За эти полтора года я сделал уже три персональные выставки и довольно много проектов для групповых выставок. Сначала нужно получить статус - стать хоть немного востребованным. У меня купили несколько инсталляций кое-какие фонды музеев, иногда позволяющие мне неплохо существовать. Я еще далек от нормальной ситуации: художник делает проект, галерист продает его, они делят деньги пополам и живут дальше хорошо. Большие гонорары не беру, потому что для меня важно сделать проект, даже если мне не заплатят. Счастье молодого художника, что ему вообще дают деньги на реализацию его идей, возможность, например, покупать 400 подстаканников на закрытом уральском заводе. По мере твоего продвижения возрастает степень коммерческости. К сожалению, с этим ничего не поделать. Потом ты становишься заложником своей позиции, вынужден производить и дальше коммерческое искусство. Пока этого не произошло, можно что угодно делать. Собственно из-за невостребованности большинство художников в нашей стране вынуждены рисовать, потому что это приносит хоть какие-то деньги.
Об отвратительной черной жидкости (инсталляция «Метро» - прим. ред.)
Отвратительная... да, опять же потому что не хватило денег. Просто на бочку нужно было чудовищное количество чернил для принтера. В Москве я не нашел, где продают их в больших банках, только в маленьких баллончиках по 100 мл. А в Питере нашел. Она была не очень приятная, с разводами, а могла быть сочной черной. Это некая абстрактная категория, которая у каждого зрителя должна вызывать какие-то собственные мысли, или же коллективные бессознательные страхи людей, которые находятся в этой урбанистической среде. Что-то, может быть, кибер-панковское, что-то из будущего...затопленное сломанное метро...Прямая ассоциация с нефтью тоже допустима. Я использую ее уже второй раз и, надеюсь, буду использовать еще иногда. Этот материал для меня представляет бездонное пространство смыслов.
О цели или ответ на вопрос: зачем тебе все это?
Бесцельно. Это просто создание зрительных эффектов. Я просто конструирую кусочек реальности, переделанный или трансформированный, что и вызывает у человека воспоминания, чувства, ассоциации, мысли о мире и т.д. Зависит все от конкретного зрителя. Инсталляции - самое интересное, что я могу делать. До этого я занимался графическим и телевизионным дизайном. Потом мне надоел графический: это слишком однообразно, по правилам, тупо. Но я нашел выход - пошел на телевизионный дизайн. Я работал на телеканале Культура и MTV. Там сложнее, нужно использовать гораздо больше средств. Но года через два мне стало казаться и это бессмысленным: ты производишь однообразные интересные штучки, и постоянно нужно их держать на уровне. А в инсталляции ты сам придумываешь проблемы и сам же решаешь, как их выразить. Главное, что тебе не обязательно быть профессионалом. Хочешь - едешь на троллейбусный завод, хочешь - монтируешь видео.
О перфомансах и повешении
Я отношусь с восхищением к людям, которые этим занимаются. Перфомансисты познают новые смыслы. Конечно, любой художник переживает откровения, но совсем не те, что переживает человек, который сознательно делает жесткие вещи с собой или с другими. Ты представляешь, что испытывает человек, повесившийся на глазах у всех? Это сильное для него и для зрителя переживание. В своих инсталляциях я пытаюсь приблизиться к глубинам психики, которые выражает перфомансист в своих действиях. Поэтому это чаще всего сломанные объекты, которые выглядят такими пугающими. Хочется докопаться до чего-то интересного в психике - своей и зрителя, до каких-то слоев. Но чаще всего они неприятные, страшные. Мохнатая плесень, черная жидкость. Инсталляция и перфоманс - ключевые, на мой взгляд, жанры. Проекты, которые художник делает в социальном пространстве с собой или с другими- перфоманс, или в материальной - инсталляция - это база. Ну а картинки, фотографии и прочее можно соотнести с этим. Живопись, графика - это устоявшийся язык уже. Можно продолжать на нем говорить, но вряд ли можно сказать внятно новое. Поэтому сейчас не очень много художников, которые продолжают только писать. Связано это с тем, что в нашей стране пока не сформировался достаточный контекст современного искусства, и часто приходится доказывать реальность его существования. Художник создает проект. Из чего он создает его, это не важно. И живопись и видео - все одновременно может быть. Это просто дополнение художественной мысли, а ее средство выражения не имеет значения.
О современном искусстве
Для большинства людей в стране это нечто странное и даже сомнительное. Современное искусство - самое интересное в мире. Мы все должны это понимать. Сейчас оно повернуто в социальную сторону. Художник изучает устроенность мира, существование людей - простое или сложное. А есть социальные художники, которые оперируют своими категориями, живут по своим правилам, создавая свой сумасшедший мир, абсолютно наплевательски относясь ко всему вокруг. Ну, или наоборот, создают свой мир, рефлексируя на происходящее. Тоже, по-моему, прекрасная задача художника. Искусство - это укоренившееся понятие о нарисованном на холсте. Был недавно в Австрии на Биеннале. И там один художник маленьким карандашиком рисовал в углах листа маленькие веточки-цветочки. И никто их не замечал. А когда разглядели, -а! они все-таки есть. Современное искусство не обязательно то, что освещено или висит в раме, - привлекает внимание. Ты можешь каждый день просто поднимать утюг - вот твой перфоманс. И в течение 20 лет никто об этом не знает. Это тоже искусство. Пока у нас формируется контекст современного искусства, излишества всевозможные не замечаются. Все в галереях - искусство. Куча картошки или земли, наваленной посреди зала, да, - искусство. Для начала нужно согласиться с базовыми вещами, раз уж мы существуем в этом мире. И зритель должен привыкнуть к его правилам.
О сельских пейзажах с кошечками
Вот МОСХ еще не до конца понял: что есть современное искусство. Оно совсем не то, каким было 30 или 50 лет назад, когда у нас был собственный замкнутый контекст искусства. Теперь, к сожалению, весь наш советский мир находится в общем контексте, но в головах обывателя понимание искусства осталось в переходах, где продают картинки с кошечками. Все те ходы, которые ищет художник - вот искусство. Гигантские инсталляции с машинами, по производству говна, сделанные на заводах вместе с биологами, например. Советский контекст тянет за собой хвост: всякие ярмарки, артсалоны и прочее. Проблемы современного искусства за последние сто лет ушли очень-очень далеко от сельских пейзажей. 150 лет назад их рисовали последний раз и, действительно, это было кому-то интересно. А сейчас это никому неинтересно, только разве тому хвосту. Искусство существует в закостенелых головах обывателя, как воспоминание о чем-то, что было когда-то, когда называлось искусством. Актуальные социальные проблемы и рядом не лежат с сельскими пейзажами с кошечками. Со временем искусство в России станет таким же, как и во всем мире. Естественно, в этом растворении есть минусы для культуры. Но речь же не идет об отказе от своей души, народности. Если все печатают книги на бумаге и в обложке, это же не значит, что русская литература такая же, как и во всем мире. Главное, понимать, что искусство - не пейзажики в рамках, а нечто более актуальное.
Непростые монологи одного из тех, кто активен как перфомансист, выражаясь его же языком. Многое понято как возникающая реальность посредством техногенных или постехногенных отбросов или, попросту, помоек. Материал неисчерпаем и возможность творить что-то, казалось бы, тоже. Можно выразить мысль, но ее сила имеет собственную цель, у которой множество прочтений, множество путей достижения и такое же множество материалов. Многое изменилось с тех пор, когда кроме живописи или музыки нельзя было что-то сказать в рамках искусства, где сила мысли, выраженная звуком и цветом, была единственной формой ее выражения. Способы выражения изменились очень, и здесь итоги рано подводить, глядя на то, что не понравилось или вызывает возмущение. Можно вдуматься, можно не согласиться, но отбросить уже не получится. Что стоит за подобным искусством? Возможно, поиск. Возможно, просто ярость возмущения на реальность, а возможно, и попытка отстоять свое мнение об окружающем мире. Какой он, этот мир глазами тех, кто рискнул и стал на путь поиска идей, поиска форм, новых материалов? Что стоит за попыткой привлечь внимание к своим идеям, выраженным так неожиданно? Нужно ли потакать или запрещать? Искусство ли это? Если говорить о творчестве, то можно назвать искусством, если говорить о его воздействии на умы и чувства, то тут мнения разворачиваются в ярость дискуссий. Все ли так хорошо в этом мире, где импульсы яростного прошибания застойного понимания искусства имеют такую отчаянную форму? Зачем они? Мир переменчив, его состояние отчаянности все ярче вспыхивает протестами и выплесками, порой, настолько неожиданными, что иск ко всему миру становится очевиден. Можно ли остановить волну?
ARTGALS.info искусство и современность
2008 ПАРФЕНОВА ЮЛИЯ ИМЕНА - ПРОФЕССИЯ – ХУДОЖНИК Анатолий Соколов
Доутарт
Русский ответ гламуру, если так можно сказать, более импрессионистический: Илья Трушевский на паях с куратором Сергеем Хачатуровым, то прилипая к Дэмиену Херсту или Джеффу Кунсу, то скребя по дну отечественного концептуализма, накулинарили инсталляцию «Сладкое». Пол, усыпанный 3 тоннами сахарного песка (понимай как идею о навязчивой приторности гламура), розовые мыльные пузыри, заполняющие галерею (и так все понятно), черепашки, обклеенные осколками зеркала (кажется, уже на вернисаже они издохли в своих аквариумах, и входило ли это в замыслы кулинаров, сказать трудно). Инсталляция получилась броской даже и дизайнерски, но нуждается в концептуальном доваривании, в снятии лишней пенки.
"Газета" №90 от 19.05.2008г.
19.05.2008 / МИХАИЛ БОДЕ
Многим посетителям новых выставочных залов Мультимедийного комплекса актуальных искусств и RIGroup на «Винзаводе» инсталляция Ильи Трушевского «Сладкое» подарила позитивные (вплоть до самых детских) эмоции. Тонны насыпанного на пол сахарного песка и соли стали под ногами зрителей пустыней, по которой передвигались в бахилах, -- сперва осторожно, не веря в реальность, а потом даже пробуя в экстазе новую землю на вкус, словно небесную манну. В аквариумах в «пустыне-сахаре» сидели черепашки. Они сияли украшениями -- наклеенными на панцирь стразами; из фонтана посредине пустыни все прибывала пена, и распространялся клубничный аромат, не сразу распознаваемый запах моющего средства...
Проект может быть понят как ироническая социальная критика. Это описание царства гламура как приторно-сладкой пустыни, в которой зрители оказываются в роли легкомысленных искателей вечного наслаждения, припадающих к вечно бьющему и благоухающему розовому пенящемуся источнику (здесь не забудем и неодобрительное выражение «пена»).
«Сладкое» стоит сравнить с другой инсталляцией Трушевского -- «Вагоном», работой, которая была показана прошлой осенью в рамках фестиваля «Современное искусство в традиционном музее» в Музее железнодорожного транспорта в Санкт-Петербурге. Те, кто провел в этой инсталляции даже несколько минут, не могли не почувствовать, как художник погружал зрителя в атмосферу ночного скорого поезда -- на столах подрагивали стаканы, по стене пробегали отблески света. Как кажется, нынешняя работа Трушевского тоже посвящена машинерии эмоций.
В инсталляции «Сладкое» перед нами скорее предтеча шестидесятнической психоделии -- сюрреалистическая механика. «Сладкое» пребывает в постоянном безостановочном движении: работает фонтан с розовой жидкостью, меняет свой размер и очертания пенное облако, ползет черепашка в аквариуме, ежесекундно меняют свой порядок кристаллики сахара, наконец, -- все эти незаметные и произвольные трансформации связывают работу с поэтикой сюрреализма.
Куратор Сергей Хачатуров в своей статье к выставке недаром упоминает барочные парки и скульптуру черепахи в садах Орсини близ Витербо. Этот образ можно усилить, добавив еще одно важное и для барочной эстетики, и для сюрреализма понятие анаморфозы, то есть «формы, напоминающей нечто», которая под взглядом смотрящего принимает узнаваемые образы и образует картину, готовую распасться при смене ракурса. Из этих форм в парках семнадцатого века складывались анаморфозы на героические сюжеты, но чаще бывали забавные...
В одной из первоначальных версий инсталляции «Сладкое» были конфеты, вылепленные из битума. Идея пугающей «фабрики грез» реализовалась сегодня иначе, но тоже эффектно.
* // 26.05.2008
Сюрреальная механика
«Сладкое» на «Винзаводе»
Павел ГЕРАСИМЕНКО, Москва -- Санкт-Петербур
Там же в эти выходные вы застанете ещё одну инсталляцию – "Сладкое" Ильи Трушевского, который безжалостно и цинично препарирует гламур, доводя "розовые сопли" до тошнотворного абсурда.
23.05.2008
rb.ru
МОЛОДЫЕ И НАГЛЫЕ. 10 молодых художников.
ИЛЬЯ ТРУШЕВСКИЙ, 26 лет (Москва)
Самый активный художник нового поколения, любимец кураторов, критиков и коллег, по первой профессии физик, объявлен «звездой» и «надеждой» нашего молодого искусства. Перебравшись в Москву, учился в Институте проблем современного искусства, стажировался в Париже, жил и выставлялся в сквоте в Хохловском переулке, номинант — пока, увы, не лауреат— всех возможных премий. Строит, соединяя промышленные и органические материалы, все более масштабные инсталляции с серьезным историческим, политическим, философским подтекстом.
Кого вы сбросили бы с «корабля современности»?
Художественное пространство у нас и так маленькое, его нужно расширять, тогда никто и не упадет.
Что вас кормит?
Держусь с трудом. Уже полтора года ничем кроме искусства не занимаюсь. Зато у меня много свободного времени.
Что такое искусство?
Самое сложное и интересное, чем я могу сейчас заниматься.
Сколько стоят ваши работы сегодня и чего вы хотите от них завтра?
То, что я делаю сегодня, у нас могут купить всего несколько институций, поэтому цены сильно разнятся. В любом случае на жизнь не хватает. Сложно загадывать больше чем на пару месяцев вперед, а в музеи художники попадают не сразу, а через 20 лет. От завтрашнего дня хочется получить что-то такое, о чем я не могу догадываться сегодня.
Time Out Москва №25
/ 30 июня - 6 июля 2008 г
Илья Трушевский: "Игра в художника -- дело безнадежное"
Известный мастер пространственных ловушек с сочащейся из них неорганической жизнью Илья ТРУШЕВСКИЙ после суперхитов «Метро», «Вагон», «Сладкое» попытался поддержать коллег в сборных выставках на новые, незамусоленные еще темы: «Искусство и наука» и «Гоп-арт». Результат скорее межеумочный. Как, впрочем, и у большинства отличных художников, совместно разрабатывавших биеннальские terra incognita. Возможно, предложенные неординарные темы в будущем требуется осмыслить более тщательно и серьезно. Впрочем, серьезность отношения к проекту -- индикатор серьезности жизни в искусстве как таковой. Об этом художник и делится с нами.
-- Давай начнем с твоего участия. В отличие от нокаутировавших многих коллег твоих персоналок участие в группах звездным часом Трушевского никак не назовешь...
-- Согласен. Трудно даже сформулировать, почему так вышло. Наверное, в случае с «Наукой и искусством» тема перегорела. Скучно ей стало заниматься. А в случае с «Гоп-артом» наоборот. Интересный социальный феномен дна мегаполиса требует более объемной и тщательной работы, осмысления.
-- О.К. Теперь о биеннале в целом. Приятные открытия какие-то случились?
-- Да, два художника. Я обоих знаю давно. Но к творчеству их относился спокойно. А на биеннале вдруг увидел новые работы, которые очень понравились. Это Иван Плющ и Хаим Сокол. Но в принципе после биеннале запомнилось немного...
-- Почему смотры начинающих художников оказались мало интересными?
-- Думаю, новое поколение художников не может сформироваться так быстро. Сейчас художников требуется много. Конъюнктура такая. Вот все на эту территорию и ринулись. А само дело воспринимают очень поверхностно. По-моему, легко все это можно объяснить социологически. Пару лет назад современное искусство было локализовано в очень узких границах. И художников было столько, сколько надо. Сегодня оно стало дико востребованным. Популярным. А художников дефицит. Их и пытаются взрастить на биеннале молодежного искусства. Но за раз это не получается. Большинство приглашенных ничего не понимают в сути современного искусства и ничего не умеют. Они пришли и на пустом месте сделали свой первый в жизни проект. Видно, что многих людей ничего в жизни не волнует, а их заставляют делать современное искусство. Не получается.
-- А я отметил еще одну особенность биеннале: модные темы будто оправдывают творческую несамостоятельность. Все эти задания на сюжет «Пустой знак», о деконструкции, симуляции, словно щит, прикрывают симуляцию творческого процесса как такового.
-- Да, многие принимают искусство как повод для развлечения и приятной бессмыслицы. Ведь информация о нем получается в основном из глянцевых журналов. Если бы знания об искусстве составляли часть серьезной образовательной программы, отношение к нему не было бы потребительским. А сегодня вообще сложился уникальный прецедент: современное искусство стало модным, стало гламурной темой, но так и не получило статус осмысленного культурного феномена.
Время новостей: N°138, 01 августа 2008
НА СЛАДКОЕ
Два года назад перебравшись из Петербурга в Москву, молодой художник Илья Трушевский, активно включился в столичную выставочную жизнь. Его называют «надеждой современного медиаискусства», номинируют на все возможные премии. В этом году он стал лауреатом премии «Соратник», а заодно получил звание любимца критиков и коллег. В интервью BS Илья поделился своими опасениями насчет будущего российского искусства и объяснил, чем же завоевал любовь привередливого арт-сообщества.
О конструировании
Создавать и конструировать – это, наверное, разные вещи. Единственная профессия в трудовой книжке, которая у меня была, художник-конструктор. Очень правильное слово. Творец – это что-то совсем другое. Интересно делать не вещи, а скорее работать в пространстве ссылок, мыслеобразов. Когда-то мне нравилось составлять и разгадывать вопросы в советской игре «ЧГК?». Просматривать пространство текста и автоматически фиксировать какие-то стыки сюжета, неувязки, смешные, непонятные, недоговоренные истории. И из них конструировать загадку, лабиринт ассоциаций. А особенность и главный интерес в выстраивании этого пространства так, чтобы другой человек, обладающий базовым уровнем знаний, смог твой клубок намеков и ссылок распутать. Так же я действовал и в искусстве, заставляя человека угадать, что я хотел сказать. Точнее не что, а о чем. Самый большой проект на сегодняшний день, построенный таким способом, «Сладкое».
Об обыденности
Мне не хотелось бы ничего производить, я не скульптор и не живописец по образованию, поэтому и потребности творить своими руками не возникает. Я использую как можно более простые материалы и при этом только редимейды: рельсы железные, граненые стаканы, сахарный песок, лампы. Сейчас с редимэйдами мало кто работает. Каждый художник старается сделать что-то свое. Очень похожее на действительность. Выражают свой богатый внутренний мир и строят прекрасное всеобщее счастье. Можно, конечно, объяснив свою идею, заказать производство у профессионального скульптора, например, но зачем это? Порадовать арт-сообщество? Подороже продать? Неинтересно это. Мне достаточно того, что есть вокруг. Чем проще, тем лучше. Находить в обыденности самое серое, затертое. И играть с этим. Я так и делал. Делал механизмы по моделированию аффектов.
Об искренности
К сожалению, обо всех вещах, в которые заложен определенный смысл и из которых создано большинство моих работ: стекла, рельсы, клетки, глаза, зеркала, я уже когда-то думал. В детстве. Переосмыслял, так сказать. Когда писал мрачные, депрессивные рассказики, состоящие на половину из снов и стихи невротичного питерского интеллигентного ребенка. Тени, шорохи, отзвуки, блики, царапины, пыль – все это пришло оттуда. Дворы, колодцы, рассыпающиеся коммуналки. Конечно, это и есть самое искреннее, все остальное - сложные конструкции. Те же черепашки в стразах в «Сладком», это какие-то более сложные ходы. Заметна некоторая «надуманность». Но как без этого, не всю же жизнь пережевывать свои детские переживания. Важно развитие и восприятие разных слоев реальности. От тупотного романтического позитивизма до мрачного минимализма, ну и, конечно, издевательство над зрителем важная составляющая.
О загадывании на будущее
Меня всегда пугало, когда я вдруг понимал, что меня ждет в ближайшие пять лет. Я тут же заканчивал такую «прозрачную» деятельность. Просто становилось неинтересно. Так было со спортом, с изучением мира посредством науки физики, с графическим дизайном. Когда видишь все перспективы, доходишь до какого-то условного потолка и знаешь, что дальше, приходится уходить. Так я попал в искусство. Здесь с перспективами поинтереснее. Возможно, все что угодно. Тем более в России. Здесь если что-то и предполагаешь на более-менее длительный срок, в России обязательно найдутся и сработают факторы, которые все изменят. В этом смысле, мне было ужасно жаль моих сокурсников-французов, когда я стажировался в Ecole des Beaux-Arts (Высшая национальная художественная школа в Париже – прим. ред.), которые с самого детства были отправлены в нужный, условно говоря, детский сад, после которого берут именно в эту школу, они делали дипломы, какие-то творческие проекты, но никто из них, по-моему, реально не осознавал, зачем им это нужно. Просто у них все давно и хорошо простроено, ты не можешь взять, например, и поменять даже факультет, это неправильно и на тебя станут косо смотреть. В России в этом смысле проще – можно метаться и пробовать все что угодно.
Про российское искусство
Мрачное время сейчас в российском искусстве. Оно, с одной стороны, бурно развивается, но с другой, казалось бы, позитивный рост инфраструктуры неожиданно подмял под себя все. Появилась масса пространств, а свобода для искусства почему-то пропала. Искусство стало модной потребностью общества. И деньги, которые в принципе всегда очень важны, как-то стали бежать впереди лошади. Это, в принципе, нормально во всем мире, но для нашей ситуации двадцатилетнего молодого капитализма все выглядит как-то тупо однозначно. Пропадает возможность искреннего высказывания. Искусство становится правильным и больше не принадлежит художнику. У меня пока получается делать почти непродаваемые проекты: объемные, рассыпающиеся, технически сложные инсталляции, которые никто не собирается в России покупать. Напрягает, когда начинаешь думать о том, каким должно быть твое искусство, чтобы принести прибыль. Возможно, получится с некоторыми коллегами сделать что-то в разрез этому процессу. Главное, только этот типа протест не сделать еще более дорогим трендом. Надо как-то пожестче. Возможно, соберемся скоро. Ждите.
О любви критиков
Любовь. Какое прекрасное слово. Как только не называют. Еще называют надеждой российского искусства. Ха-ха. У критиков профессия такая разбираться и давать названия. Мне вот интересно общаться. С детства привык к общению с советской бюрократической системой. Справки надо было постоянно собирать, чтобы в библиотеку записаться, чтобы в архив попасть. Привык. Это несложно. Даже интересно. Как спорт. 7 лет СДЮШОР тоже дают результат. Ну иЕще в клубы люблю ходить. Мне кажется, общение на всех уровнях – это важно. Художники же, в основном, самодостаточные люди. Интроверты. На выставки не ходят, не интересуются процессом, в котором находятся. А критикам не хватает больших и сочных проектов, истосковались критики. Порадуем же их. Подарим надежду.
Blacksquare. 10.2008
Текст Ксении Семеновой
Обнажение урбанизма
Современное общество вышло из городов, из пространства civitas – это излюбленный тезис западников и урбанистов. Мегаллополисы, все растущие, крепнущие, набирающие силу, постепенно поглощающие то, что их окружает, и технологии неизбежно стирающие грани между пространствами. Все становится условным, можно единомоментно быть здесь и не здесь, спрессовывая время и расстояние, смешивая реальность и виртуальность. Город, который всегда мыслился прежде всего идеей, культурной и онтологической, подвластен непременным изменениям, которые держат его в напряжении. Город становится явственной проекцией нашего текущего существования, отражением сознания, фиксацией технологических достижений. Застывшая в камне, не музыка, нет – идея, город – заложник образов, растущих и крепнувших вместе с ним. Может ли он существовать как объект? Отстраняясь от своей мифологии, от бытийственности тех, кто его населяет? Город никогда не начинается с камня, металла, стекла, бетона, но с идеи, приобретающей материальную форму организации пространства для человека. А вот закончить свое существование он может будучи выхолощенным до своих материальных оболочек. Попытки их обнажения в редукции города представлены в проекте Ильи Трушевского и Джа-Сун Ли «Голые города». Два разных взгляда художников – брутальность овеществления идеи города у Трушевскго и нежная аморфность замолкающих воспоминаний, отражений и теней у Джа-Сун Ли. Город физический, пространственный, и город изменений и событий - как медиа-контекст оказывается в их проекте фрагментированным до останков фетишей техники - металлических рельс и сеток, решеток, до его воздушной среды – душного неба, с густо-серыми ватными облаками или тяжелыми непроницаемыми тучами черных мусорных мешков, которые послужили основой для инсталляций. Проект «Голые города» выглядит логичной иллюстрацией завершения жизни мегаполиса, претерпевавшим постепенные изменения от присущей ему в прошлом линейности и иерархии к сложной структурной комбинации разрозненных элементов, к хаосу взаимодействий и одновременности возможностей в начале, а потом и к отказу от идеи, к распадению города на его мельчайшие детали, их обособлению и опустошительной утрате цельности жившего и функционирующего когда-то городского организма. Их города не вызывают ужас - «город-спрут» уже мертв и не опасен, не вызывают и восторга лишившись своей сущности: концентрации технической и творческой мысли, и сгустков эмоции, которыми наполняют города их жители. «Голые города» недвижны, пронизаны пустотой, там не остается ни чувств, ни идей, ни даже внятных форм. Эпилогом проекта становится видеоинсталляция Ильи Трушевского «Карта мира» (которую можно было увидеть совсем недавно на прошедшей 2-ой Московской биеннале современного искусства). Это политическая карта, выпущенная еще в советское время, поверхность которой постепенно заполняют мухи, скрывая собой изображение. Это метафора не только гибельности мира, но также и метафора времени, которое всегда в жизни любого объекта предполагает конечную точку его существования. Творческий тандем представителей двух различных культур Ильи Трушевского и Джа-Сун Ли осуществился в проекте, который прочитывается целостной разверткой впечатлений, предчувствий и размышлений, вызванных существованием в урбанистической среде. Чувствуется, насколько непохожи авторы между собой, но лаконичная изобретательность Трушевского и эмоциональность и тактильность образов Джа-Сун Ли, гармонично сосуществует вместе.
ДИ. №1, 2008
Ю. Купина
Cosmopolitan. Спецномер #11.2008
Текст Надежда Челнокова.
номер про молодое искусство. несколько материалов.
рейтинг. 4е место.
ArtBest-Seller/ Декабрь 2008
Артхроника. #12.2008
Елена Федотова
№1 Илья Трушевский
Родился в 1981 году в Ленинграде. Он всерьез занимается медиаартом, который во всем мире становится все более востребованным направлением современного искусства. Излюбленная тема — географические карты и процессы глобализации. Прибавить к этому невероятную творческую активность — и получится перспективный художник, который вполне может стать русским Мэтью Барни.
«Русский репортер» \\ 5 перспективных русских художников
№40 (70)/23 октября 2008
Новые лица современного искусства
Илья Трушевский
Как Вы сами определяете стиль, в котором работаете?
Инсталляция — это универсальное понятие, проект может состоять из вещей не привязанных к формату. Еще мне нравится слово — пространства. Сейчас кажется, что формат кино наиболее удобный для представления «пространств».
Кого из художников старшего поколения из ныне живущих, или уже покойных, Вы выделяете, и чье творчество для Вас много значит?
Дмитрий Пригов, Мэтью Барни и Мартин Киппенбергер привлекают меня техническими аспектами построения систем личной мифологии .
Где для Вас проходит грань между тем, что называют «качественным» искусством, и «некачественным»?
Это вообще для меня основной вопрос, однако он не имеет, мне кажется, отношения к искусству. Ценить стоит идею, а то, как она реализована, это абсолютно техническая проблема, необходимая для правильного потребления продукта или, другими словами, восприятия искусства зрителем
Если бы Вам предложили малооплачиваемую работу, которая принесла бы славу другим художникам или художнику, а Вы бы остались немного в стороне в качестве менеджера, или куратора, Вы бы согласились?
Не очень понятно, вопрос о работе или о амбициях, смотря о помощи какому художнику идет речь. В любом случае я бы скорее согласился бесплатно.
Есть ли что-то, отличающее именно московского художника от прочих?
Нет. Хотя в нюансах можно копаться долго.
Как сегодня художник должен обращаться к зрителю, чтобы донести до него свою идею?
Так же, как всегда, только немного пожестче.
«IN the city» \\ Новые лица современного искусства
http://inthecity.ru/#/entertainment/ 27 марта 2009
Асфальт и жуткое
Есть понятное искушение читать в асфальтовых черных квадратах Ильи Трушевского диалог с изначальным и самым радикальным в истории искусства отрицанием изобразительности.
Через это искушение надо переступить.
Объекты Трушевского не отсылают к авангардной картине как указанию на иное и новый изобразительный язык, но они указывает на иное, минуя Малевича.
Что же это за самонадеянное иное?
Оно звучит как непонятная речь в неясном месте и заключает в себе опыт тревоги. Место называется "другим местом", или гетеротопией. Гетеротопии покрывают тело города как кракелюр старую живопись, в трещинах, разрывах городской непрерывности люди оставляют следы своего присутствия. Художник считывает эти следы как клинопись жуткого. Его интересует только собственный опыт, да и где взять другой. Скрытое становится прозрачным. Проясняется сфера коллективных желаний и массовой культуры, а темной и непроницаемой зоной остается искусство. В своем интересе к непроницаемости и гетеротопической повседневности Трушевский интонационно сближается с Ириной Кориной, хотя именно пластику ее инсталляций и ее работу с пространством отвергает прежде всего остального искусства.
Следует указать на еще один неочевидный прообраз асфальтовых панно Трушевского – это пепельные панно Чжана Хуана. Китайский художник создает их из пепла молитвенных палочек тысяч людей и исследует способность произведения аккумулировать время. Илью интересует не социальное или сакральное, а антропологическое. Ему интересно собственное переживание границы между техногенным и живым, опыт антропологического предела, где социальное исчезает, а техногенное присваивает себе художника с переживанием города как "другого места".
Подобное странное переживание в диапазоне от неясной тревоги до жуткого, названное Фрейдом многозначным словом Unheimliche — родовая черта современного молодого искусства. Это переживание связано с кризисом утопий, с невозможностью инвестировать их в некий прорыв. Идеологические руины не интересны художнику — ему нечем и негде спастись. И его произведения — это не эстетизация смерти традиционных контекстов, но, скорее, указание на иррациональную сторону реальности, попытка прикосновения к ней.
Трушевского интересует принципиальный, неустранимый зазор в материальности, где искусство находит себе место. Это место всегда — другое. Привычное там превращается в незнакомое и тревожащее, в Unheimliche. Симптоматика Unheimliche звучит как индивидуальный язык, внутренняя непонятная речь, переводимая искусством в видимую форму.
Трушевский подходит к границе антропологического, к несуществующей черте на асфальте, за которой начинается нечеловеческое и тлеющий ужас. Там теряются одиночество и социальная коммуникация, там нет истории искусства, нет этики — остается личное переживание, которое вместе с контекстом художник транслирует в произведение.
В качестве блудного сына большой пластической традиции петербургского декаданса ему приходится преодолевать многое. Прежде всего — свою культурную ДНК, перфекционистсккую склонность инсталлировать в тлен паутину, в плен — безвыходность, в гроб — последнее слово, в философию — нищету, короче говоря, преодолевать желание сделать ужас еще ужаснее. Компенсация тоже оказывается перфекционистской и возносит его в высоты пластической абстракции.
Александр Евангели
Волюнтаризм в манере Дидерота
Качество сделанности творчеству Трушевского заповедано. Коль скоро Батынков -- мастер пиццикато, то Илья -- эксперт в алеаторике. Может, и какофонии, если учесть, что самодисциплина и сдержанность художнику тоже не друзья. Из асфальта Трушевский сотворил четыре монументальные плоскости, облил битумом, расписал мелками в подражание детским рисункам. Одна картина рассыпалась до вернисажа. Теперь вместо нее куча живописного мусора. Другая ползет на глазах, вся в разрывах и трещинах. Фактура всей инсталляции вышла безумная, но красивая. Экспериментальное, смутное, хтоническое в данном случае -- апогей волюнтаризма. Так что у критики здесь слов не хватит. Только футуристические междометия.
Время новостей: N°84, 19.05.2009
Хачатуров Сергей
минимальные кодировки трушевского
Трушевского много. Трушевский везде успевает. Трушевский всегда впереди. Такова жизненная позиция Ильи Трушевского, которая проявилась и в его отношении к искусству. Петербург, даже в худшие времена, по праву считал себя производителем классических образ¬цов искусства. В этом смысле молодой художник, а ему сейчас 27 лет, как представитель Северной столицы в Москве вполне традиционен. Большой любитель экспериментов, но при этом эстет. Один за другим из своего рукава проекты не достает, но уж когда это случается, то заставляет о себе говорить.
Не так часто встречаются люди, желающие поменять питерский образ жизни, более размеренный и поэтичный, на московский, тре¬бующий непрерывного производства и отдачи. Имея диплом физика, Илья прошел художественное обучение в двух институтах: Pro Arte в Питере и Институте проблем современного искус¬ства в Москве. Продолжением истории, которая началась в ИПСИ, стало образование сквота в Хохловском. Сквот в типографии «Оригинал» зажил своей жизнью во многом благодаря Илье. Именно он и Арсений Жиляев первыми проникли на территорию заброшенной типографии. Именно Илья, используя свои способности дипломата, смог договорить¬ся с администрацией, о нашем там присутствии. Он поставил дверь, когда мы въехали туда, он же последним выносил мусор и раскладывал ковры на асфальте тротуара и проезжей части, по которым мы покида¬ли сквот. Получилось красиво. Когда мы все впервые встретились у Бакштейна, Трушевский интересовался солнечными зайчиками, ходил с зеркалом, которым постоянно слепил окружающих и имел в личном портфолио только один осуществленный проект – «Карта мира». На политическую карту мира, изданную в советское время, проецируются передвигающиеся изображения мух. Число их неуклонно возрастает, пока не покрывает карту полностью. Во время обучения у Бакштейна Илью больше привлекали дизайн и работа в этом направлении на музы¬кальном телеканале. Тогда многие были уверены, что он так и останет¬ся художником одной удачной работы, неожиданно, но совершенно заслуженно, оказавшейся на 2-й Московской биеннале современного искусства. Редкий успех для первой серьезной работы. Но уже спустя год появился новый проект – инсталляция «Рельса», в пластическом решении которой были использованы… солнечные зайчики.
Потом один за другим последовали и другие проекты, более агрес¬сивные по своей стилистике. Такие, как, например, «Вагон», «Метро».
В «Метро» темная жидкость капает на пол из светильников на потолке вагона. Тени за стеклом. Воссоздан не сам вагон, а точные ощущения тяжелого и душного пространства где-то глубоко под зем¬лей. Невольно начинаешь испытывать дискомфорт от стойкого ощу¬щения нависающей над головой тяжести (угрозы).
В 2006 году Илья самостоятельно уехал изучать современное искусство во Францию. Там он познакомился с корейской художницей Джа Сун Ли, с которой в 2007 году провел совместную выставку «Голые города» в галерее «Зураб». Кореянка приехала в Россию буквально на неделю и работала в типографии, где за несколько дней создала свои объекты. Илья же представлял свои работы «Надо ли идти, чтобы двигался свет?», «Солнечные зайчики», «Форма воспоминаний» – светозвуковая видео¬инсталляция, возвращающая зрителя к забытым детским ощущениям, когда не мог заснуть и завороженно следил за пляской ночных узоров на стенах от фар трамваев и вслушивался в уличный шум за окном.
Проект «Карты», представленный в Stella art gallery, ограничен про¬странством монитора, неожиданным образом возвращающего нас чуть ли не к формату картины. Это в своем роде учебное пособие, а точнее, фильм по истории СССР, страны, хорошо всем знакомой и окончательно исчезнувшей в ее «эволюционном» развитии на при¬мере географической карты шестой части суши Земли. Расцветают разными символическими цветами и фактурами отдельные области, реки наполняются кровью, ландшафты – плесенью; карта превраща¬ется в организм, живущий по своим биологическим законам. Страна не исчезла, она продолжает жить, но уже без нас своей собственной жизнью, вне контроля, unplugged. Зрителю крайне сложно восприни¬мать этот объект: поскольку, с одной стороны, возникает искушение трактовать происходящее как понимание реальных исторических, социальных и прочих объективных процессов, а с другой – ничего такого в этой картинке не заложено. Процесс на экране самодостато¬чен и подчиняется объективной эстетике калейдоскопа, собственной художественной витальности, вышедшей из зоны ментального и исто¬рического контроля. Запущенная художником эстетическая машина под названием «Карты СССР», ввергает зрителя в состояние абсолют¬ного одиночества. Зрителя не включают в эстетическое действо, под¬разумевающее глобальную жизнь вне социума и собственную исто¬рию, ему показывают артефакт, вышедший из-под контроля. Столкнувшийся с инсталляцией Трушевского, он оказывается выбро¬шенным из той области физического пространства, которая ранее объективизировалась картой, считалась «своей».
Основной жанр, выбранный Трушевским, – инсталляция, мощное послание зрителю, завоевание пространства. Ведь что такое, по сути, инсталляция? Перенос акцентов с реального физического пространства на пространство метафизическое. Добраться до нерва, соединяющего эти две субстанции, и задеть его – главное предназначение «машины по воспроизводству человеческих аффектов» (так определяет инстал¬ляцию сам художник). Творчество Трушевского, с одной стороны, впол¬не укладывается в рамки понятия «проект». Кажется, ничто не нару¬шает его целостности, последовательности. Его искусство откровенно и доступно. Высказывания предельно ясны и лаконичны. Действуя в обозначенном для себя поле, художник традиционен во внимании к деталям, точности исполнения, пластичности. И в этом смысле он наследник питерского неоклассицизма. С другой стороны, то, что дела¬ет Трушевский, выходит за рамки понятия «проект», «инсталляция», и т.д., поскольку здесь присутствуют и элементы хеппенинга, некий action и достоверный пластический реализм. Илья Трушевский минимальны¬ми средствами создает среду, в которой ощутимо присутствие иного по отношению к человеку, социуму и искусству. Возникаеют пластиче¬ская проекция невидимого и отчетливое ощущение, что действо про¬ходит в платоновской пещере, где крайне сложно отделить тени, пятна света от грубой реальности. Свободный переход от иллюзорности к грубым, очень «конкретным» материалам завораживает зрителя. Показательно сравнение с классиком жанра – Кабаковым. У Кабакова инсталляция – поглощение, втягивание зрителя в пространство фобий и метафизических воронок, из которых сложно выйти. Трушевский использует совершенно другой метод – он как бы скользит по поверх¬ности возможных смыслов, не рассказывая, а лишь намекая. Вне сюжетной интриги, вне контекста. «Я практически не обращаю внима¬ния, на то, что было до меня. Для меня это не продолжение процесса, как когда-то в моей жизни было с физикой или дизайном, а абсолютно неподдающаяся программированию, слабо контролируемая деятель¬ность»,– говорит Илья. Но при этом он занимает довольно жесткую критическую позицию, которая проявляется, в частности, и в отказе от рафинированности, столь востребованной сегодня, и в выходе к кон-кретности, бытийности, архитепичности. Художник обнаруживает свои ходы, но не становится первооткрывателем, а вступает в новую игру со смыслами. Вопрос повторяемости и тиражируемости в современном искусстве стал камнем преткновения между людьми, чувствующими и людьми рефлексирующими. Трушевскому удается балансировать на грани этих понятий, вступая в полемику со старыми аксиомами. При всем этом, придерживаясь широко распространенного сегодня принципа отказа от культурной преемственности, он поддерживает позицию крайней художественной осознанности и иногда даже неко¬торой эстетской изысканности. «В русском искусстве очень много места сейчас занимает такая составляющая, как смысл, возможно, наследие концептуализма и расхожего мнения о литературности, даже иронич¬ности, присущей русскому искусству. Берется форма и к ней добавля¬ется месседж, какое-то якобы внутреннее содержание. Реально оно является абсолютно внешним по отношению к произведению, которое может спокойно существовать без этого так называемого содержания. Оно легитимизирует искусство, и особенно искусство плохое. Оно же потребляется обществом, что оправдывает в его глазах существование искусства. Формы девяностых копируются и наполняются «свежим» содержанием. Есть еще разновидность – искусство о проблемах эколо¬гии, воды, хлеба, света, Крайнего Севера. Все это должно давно умереть вместе со своим содержанием. Искусство – это чистый внутренний потенциал, личное безумие, которому нечем прикрываться, особенно когда ясно, что все коллективные утопии давно мертвы. Оно должно быть бессмысленным. Или беспощадным», – говорит сам художник.
Однако, при всей эмоциональности и даже агрессивности, порой подход Трушевского слишком рационален. Все выверено и находится в точном балансе между жизнью и подражательным безвоздушным пространством творчества. Он не сказочник, не выдумщик, не новатор, он точно знает свои права и обязанности. Обладает особенным чутьем и может раздвигать рамки привычного, не обращаясь к иррациональ¬ному. И все же, несмотря на достаточно объективное наполнение про¬ектов, остается ощущение именно личного и личностного воздействия художника на зрителя. Хотя автор зачастую подчеркивает, что мнение зрителя никакой роли в его игре не имеет – «В ХХI веке интересны лишь правила и системы, их задающие». Но с каждым новым проектом энергия, с которой он обращается к зрителю, нарастает.
Илья научился обходиться без помощников, научился сам для себя определять ориентиры. Даже совместные выставки даются ему с тру¬дом. Хотя на первый взгляд он вполне подходит под стандарт. Не слиш¬ком моден (в смысле тенденций), не слишком мастеровит (в смысле художественного образования), не до конца ангажирован институ¬циями. Вот его собственное видение своего положения: «Рынок и зритель? Это две разные вещи. Мне приятнее кафкианский институ-циональный бред, чем супермаркет и корпорации. Бюрократия смеш¬нее и интереснее. Так что я за институции. Я не сотрудничал до сих пор ни разу ни с одной галереей и не могу себя заставить сделать коммер¬ческий проект, хотя его сделать очень легко и очень хочется есть. Но, вообще, конечно, если бы я мог что-то делать не один, а в коллективе, то единственный путь – это создание своих новых институций».
Последний персональный проект «Сладкое» прошел в мае 2008 года в пространстве «Инкубатор», предоставленном Ольгой Свибловой. Тут Илья обустроил настоящую сладкую пустыню. Потребовалось несколько тонн сахарного песка, живые черепахи, облепленные со всех сторон стразами, и невероятное количество розового «фейри». Все вместе это было призвано создать картину приторной жизни, где даже фонтан извергает розовую воду. Много разговоров ходило вокруг этой инстал¬ляции, больше всего споров велось вокруг жестокого обращения с чере¬пахами, чьи видимые физические страдания вносили элемент хорора в, казалось бы, безупречно сладкую атмосферу этой утопии.
Также этим летом Илья участвовал в трех коллективных проектах 1-й Молодежной биеннале: «Гоп арт», «Арт-Веретьево» и «Лаборатория».Стало очевидным, что этот глубокий индивидуалист все же по-настоящему раскрывается именно в персональной работе.
Системы Трушевского отличаются удивительной конвертируемостью мысли (то есть его работы говорят сами за себя, они становятся пря¬мым отображение мысли художника, что сейчас так важно). Ни к одной из них нет долгих и удручающих пояснений. Илья Трушевский доходчив и постоянен в своем искусстве. Есть свой тон, свой почерк, и кодиров¬ки минимальны.
Задачи и заботы художников поколения, к которому принадлежит Илья, сводятся еще и к тому, что бы создать искусство новое, отодвинув 1990-е годы на дальний план. Предполагается смещение оценок и критериев. И регулировщиками становятся уже не художники. Управление передается массовому сознанию. Трушевский как нельзя лучше чувствует это. Он герой нашего времени. Он не деятель культуры, искусство – образ его жизни. Не поддаваясь представлениям об иде-альном и абсолютном, которого сейчас нет и близко быть не может, он становится комментатором и апологетом искренности. Отсутствие демо¬кратичного и лицеприятного мнения – особенность его позиции. Он доказывает, что возможность художественных действий существует.
Из всяческих признаний и похвал Илье, наверное, наиболее зна¬чимой и приятной оказалась премия «Соратник», которая вручалась ему в ночь музеев в Москве по решению коллег-художников.
Трушевский – активный борец со скукой как в жизни, так и в искус¬стве. Именно это дает ему фору. «Я ничего не хочу сказать и ничему не хочу учить. Также для меня искусство – не профессия, поэтому мне ничего не хочется совершенствовать или тем более делать руками. Просто такая сложная игра с обществом и с самим собой, в которой ты не знаешь правил и не знаешь, чего ты от игры хочешь».
№114 «ДИ» \\ 02.2009
София Терехова
russia.ru
Мария Дрокова: Сегодня мы пришли на выставку галереи Ирагуи. Она пользуется огромным успехом, несмотря на то, что ее создателю потребовались для этого только асфальт, мелки и битум. Сейчас мы познакомимся с Ильей Трушевским, молодым художником, одним из самых перспективных представителей современного российского искусства, и узнаем у него, что важно для современных российских творцов.
Илья Трушевский: На математической физике, потом мне показалось, что это такая же сфера деятельности человеческой, как и все остальные, но немножко скучная и неинтересная, и я стал заниматься дизайном. Но потом стало понятно, что бессмысленно и тупо делать одинаковые картинки все время за деньги.
Мария Дрокова: Многие считают, что современное искусство, большая его часть все-таки стремится к реализации каких-то коммерческих целей.
Илья Трушевский: В принципе, искусство – это такой «нарост» на капитализме. То есть, такое удобное вложение лишнего бабла. Обычно наиболее дорогими становятся художники, которые делали максимально некоммерческое, непохожее на то, что существует сейчас в искусстве.
Мария Дрокова: То есть, нужно идти против тренда?
Илья Трушевский: Нет, совершенно необязательно. Да, если ты достаточно сильно идешь против, то постепенно все пойдут в твою же сторону.
М: Мне кажется, довольно, довольно хорошо понимает, чем занимается, все идет своим путем, естественно, и, по-моему, достаточно успешно.
Илья Трушевский: Здесь я попробовал свои объекты или какие-то тотальные инсталляции как-то представить в формате картин. Но, к сожалению, они получились по 700 килограмм, поэтому на стенках повесить невозможно. И картины, они не должны висеть на стене, они должны жить. Вот эта вот сползает медленно, то есть, можно посмотреть, как она вот уже прогибается, и она в какой-то момент рухнет, и останутся такие руины.
М: Данная выставка мне очень нравится своей легкостью, как ни странно. Несмотря на то, что мы видим довольно грубые, брутальные, сырые работы, это сделано очень легко.
Юлия Городничева: Достаточно оглянуться вокруг, посмотреть сегодняшние объекты, и понять, что, во-первых, это не похоже ни на одну из проводившихся в Москве выставок. Это достаточно серьезные инсталляции, которые объективно не повторяют ни одну из существующих. Многие сравнивают Илью с Кабаковым, и так далее. Но я считаю, что аналогов, все-таки, что он самостоятельный, и очень самобытный. Настоящий российский художник.
Мария Дрокова: Нужно ли хорошо знать то, что было до тебя: классическое искусство, потом искусство начала XX века и так далее?
Илья Трушевский: Да, безусловно, если ты что-то делаешь, то ты должен понимать, что делают вокруг тебя, что делали до тебя, и только тогда ты сможешь сделать что-то чуть-чуть вперед и более интересное. При этом совершенно какие-нибудь там сумасшедшие неврастеничные аутисты вполне в состоянии тоже сделать что-то, что будет не менее сильно и ярко. Эта картина абсолютно цела, вот, целиком. И на ней вот мои рисунки разных лет. То есть, тут есть какие-то бесформенные существа, например вот этот вот попугайчик. То есть, я, наверное, рисовал такое где-то там в 3 года, может быть. Похожее на человека немножко постарше, вот внизу там вообще уже бегут на лошадях, скачут какие-то там солдаты тоже вообще там.
Мария Дрокова: То есть, это в каком-то смысле ваш путь взросления?
Илья Трушевский: Мой, да. У меня просто сохранились все эти рисунки. И здесь, ну, нет. Для меня это совершенно неважно. Просто меня интересует то, как они сочетаются, тут какие-то кривые люди пятилетнего возраста.
М: Это очень качественно исполненная вещь, очень технично исполненная вещь. И довольно хорошее качество осмысления.
Илья Трушевский: Случайно вот в это вот место попала канистра десятилитровая с бензином. Хорошо, что она не взорвалась.
Мария Дрокова: Это на самом деле было так?
Илья Трушевский: Да, но она горела, и вот так вот все тут выжгла, поэтому…
Мария Дрокова: Нельзя трогать, мы же…
Илья Трушевский: Нет, можно, конечно, трогать.
Мария Дрокова: Можно потрогать?
Илья Трушевский: Да, можно подходить и вблизи смотреть, какой это прекрасный материал – асфальт. Черное, белое – это вот, ну, естественно, я ограничивался этими основными цветами. Значит, мелки, битум, то есть, это вот такие вот прекрасные материалы. По фактуре белый рассыпающийся мел абсолютно так, и крошащийся битум, он льющийся, вот это вот ч ерный и какой-то блестящий материал. Постоянно ходим по этому асфальту, которого километры под ногами. Никогда не обращаем внимание на то, какой он красивый, как он может прекрасно трескаться, как он может рассыпаться, какие на нем разводы, пятна. Я скомбинировал то, как это может быть. То есть, это сочетание какого-то наивного, детского, прекрасного фигуративного рисунка, этой жизни и всего остального. С смертью, автоматическим каким-то, токсичная вот эта вот дрянь, которой ездят машины. Это неважно. То есть, здесь сочетается черное, белое, живое, неживое. То есть, те две темы, которые меня интересуют. Сам себе придумываешь, что ты делаешь. Сам же это и делаешь, то есть, никто перед тобой никаких задач не ставит. Искусство, оно не связано вообще ни с чем, и что хочешь, то и делай. То есть, все зависит от твоей смелости, как бы, силы.
Юлия Городничева: Художник должен развиваться, должен быть свободным. В современном государстве, тем более российском для этого нет практически никаких препятствий.
Мария Дрокова: Вы какое-то время учились и в Европе.
Илья Трушевский: Я, да. Провел 3 месяца во Франции. Но там абсолютно ничего не происходит. Там нет возможности для реализации. То есть, все уже там давно окостенело, замертвело. И студенты, которые там учатся, они не понимают, зачем они учатся на художников, не понимают, что они могут сделать и зачем. И просто для них это вот какой-то такой жизненный путь. Если кто-то что-то меняет, то на него все смотрят, совершенно не понимая.
Мария Дрокова: А в России как?
Илья Трушевский: В России возможно все, как мы знаем. Москва 2000-х – это абсолютно идеальное место для занятия искусством. То есть, здесь абсолютно не сформирован никакой контекст. Все, что угодно меняется каждые несколько лет, поэтому человек может абсолютно все что хочешь, то и делать.
Екатерина Ираги: Здесь в Москве все-таки существуют некие альтернативы как бы коммерчески заточенным организация. И в принципе, не только то, что делает художник, также его взгляды чисто жизненные и философские мне понравились. Ну, мы договорились сделать проект вместе.
Илья Трушевский: Эта картина просто сползла с железа, и, как бы, рухнула. Я вот сидел и наблюдал, как это происходит. А это вот орудие труда художника. Битум, и соответственно, кисть с остатками запекшейся.
Мария Дрокова: Художник должен характеризоваться какой-то на ваш взгляд определенной системой ценностей?
Илья Трушевский: Чем меньше у него систем ценностей, тем лучше, тем интереснее он сможет найти что-то новое.
Мария Дрокова: А в плане отношения…
Илья Трушевский: Системой ценностей он как раз как бы двигает общество. Он его, как бы, расшевеливает, разрушает. То есть, не специально, но как бы ищет какие-то новые.
Мария Дрокова: То есть, он новые ценности создает?
Илья Трушевский: Да, именно там, точно. Для этого он и нужен, да. Абсолютно точно.
russia.ru
Илья Трушевский — известный питерский художник, пока что причисленный к разряду «молодых», но только в силу возраста. Он работает в основном масштабно — создает вовлекающие зрителя в происходящее тотальные инсталляции. Грубые материалы и прямолинейные ходы в его творчестве соседствуют с изящным подтекстом.
Зачем идти
На этот раз художник развесил по стенам куски асфальта, рассказывать про которые нет смысла, потому что пересказывать инсталляцию, а особенно инсталляцию Трушевского — неблагодарное занятие. Но, скорее всего, это еще один шаг к тому, чтобы Илья поехал представлять Россию на Венецианскую биеннале.
inthecity
Исскуство. 1’ 2008
Илья Трушевский — петербургский художник, работающий в кабаковском жанре тотальной инсталляции. По его произведениям ползают мухи, из них течет нефть, вокруг летают мыльные пузыри, а под ногами может оказаться сахарный песок и живые черепахи. В интервью «Афише» Трушевский однажды признался, что «просто картинка на стенке — никуда не годится». И года не прошло, Илья создал картины: первую в своем творчестве серию, предназначенную исключительно для висения на стене. Но сказать, что Трушевский изменил себе, не совсем верно. Развешанные по стенам куски асфальта два на два метра, покрытые битумными кляксами и якобы детскими рисунками мелом, задумывались как часть целого проекта с демонстрацией видео про крыс. Толь ко в последний момент автор решил для разнообразия отказаться от инсталляции и попробовать что-то новое. Тоже своего рода тотальный подход.
Александра Рудык
АФИША. Май 09
Новый русский путь
«Бедное искусство» в диалоге двух галерейных проектов Москвы
40 лет назад группа итальянских художников провозгласила манифест Arte povera, или "бедного искусства". Бедность его заключалась не в скудости изобразительных средств, а в отказе от высоких технологий, которые на то время экспроприировал американский поп-арт, а также в возврате к простейшим материалам и природным формам. Бедное искусство 60-х было протестом против технократического рационализма тех лет.
В России все преображается на свой лад. В глушь, в Саратов, назад в то время, когда нищий художник, не имея средств на материалы, рисовал пальцем на картоне -- такой вектор обозначил Марат Гельман и в самом начале финансового кризиса привез из Москвы в Пермь масштабную выставку "Русское бедное". Его концепция резюмируется в двух фразах: "Художник берет вещи и материалы, которые ничего не стоят, и создает из них ценное, даже сверхценное. Русское "бедное искусство" -- процесс создания красоты из ничего". Всего 20 слов, но за ними каша из топора, терема без гвоздей, самолеты из фанеры и 1000-летняя история России.
Две выставки на Малой Полянке, в галереях Guelman Projects и Iragui, внешне очень разные. Художник Илья Трушевский инсталлировал в галерее Iragui асфальтовые плиты с нанесенными на них мелом рисунками. Монументальные, вмонтированные в металлическую раму плиты весом 700 кг каждая пахнут дорожными работами, их присыпанный пылью глубокий черный цвет отсылает к разверстой матери-земле, асфальт дышит хтоническим ужасом и наполняет полумрак галереи плотной, ощутимой суггестией дикарского творчества. Экспонирующийся в галерее Guelman Projects диптих Виктора Алимпиева "Встретились посередине" практически прозрачен, всего два цвета, телесно-розовый и чистый белый, на расположенных под углом друг к другу частях создают ощущение глубины пространства, как поставленное напротив двери зеркало.
Несмотря на формальную противоположность новых работ Трушевского и Алимпиева -- розовый акрил и черный асфальт, легкая плоскость холста и брутальность асфальтовых глыб, в опусах обоих авторов есть много общего. Это обращение к простым материалам и простым формам, это намерение скорректировать привычное восприятие, заметить в обыкновенных вещах их основы, то, что важнее облика.
Абстрактная живопись Алимпиева, которая буквально вспыхивает перед посетителем, как только он отодвинет закрывающую вход в галерею штору, это и есть тень, проекция известного только самому художнику объекта, точнее, даже его части. Предмет не поддается реалистическому отображению ни на холсте, ни на сетчатке. Алимпиев предлагает возврат к истинному, не отягощенному концептами и зрительными навыками видению. В галерее Гельмана создана модель пещеры Платона, здесь зритель должен переоценить само зрение: чем же на самом деле является то, что я вижу?
На двухметровых асфальтовых квадратах Трушевского странные линии мелом. Не сразу на грубой поверхности распознаешь в них детские рисунки. Эти картинки когда-то рисовал сам Илья Трушевский и спустя четверть века скопировал с помощью проектора. Головоноги и спутанные линии, в которых просматривается что-то зооморфное или механическое, -- art brut (термин XX века для обозначения искусства маргиналов и аутсайдеров) в пространстве асфальтового склепа. Трушевский постоянно обращается к теме недр. Но на этот раз его льющаяся нефть, прорастающая плесенью географическая карта, реки мазута и битума перешли в человеческое измерение. Art brut связан с истоками человеческой цивилизации, с самым началом искусства. Примитивное искусство пытается вновь раскрыть потерянную тайну жизни и тщетно покрывает каракулями неподатливую, ничего не отражающую черную поверхность матери-земли. Ее городской суррогат, асфальт, поддается магической энергии неосмысленных изображений неумелого ребенка, при этом растрескивается, разрушается.
Russian povera -- это неоформленное движение, а вектор, который объединяет и крайний нонфигуративный реализм Алимпиева, и квазимагические практики Трушевского. Оба художника отказываются от концептуальной навязчивости и постмодернистских жестов двух прошлых десятилетий. Из нищеты материала они извлекают вневременные основания искусства.
Время новостей: N°86, 21 мая 2009
Арсений ШТЕЙНЕР
Если коллайдер -- это апофеоз тяжелой кропотливой работы, то видео Ильи Трушевского -- апофеоз художнического безделья. На экране движется параболой тоненькая черная полосочка. И все. Трушевский передал нулевую степень труда -- наблюдение за этим проводком, может быть, и есть самый главный труд художника. Внешне он выражается в отсутствии всякой работы. Это иллюстрация профессиональной лени, которая и является профессиональной работой. Началом всех начал.
Время новостей № 194, 21.10.2009
Хаим Сокол
А. ЕРОФЕЕВ: Вы точно назвали эту фамилию, это действительно один из самых ярких представителей сегодняшней артсцены московский. Есть еще Илья Трушевский, есть еще Петр Белый, художник из Питера. Очень яркие фигуры, причем люди, которые уже почти практически не отличаются в своем творчестве от того, что делает европейский художник. Т.е разница, она для европейского куратора не видна.
Эхо-москвы / Передачи / Лукавая цифра / Среда, 06.01.2010: Юрий Сапрыкин, Андрей Ерофеев
Конкурентоспособность российского искусства
http://radio.fmgu.ru/Podcasting/Skazki_chelovecheskih_hvostov/Skazki_chelovecheskih_hvostov_-_Vipusk_05.mp3
радио http://fmgu.ru/ Сказки человеческих хвостов (выпуск 5)
Escquire #47, september 2009
http://www.tvkultura.ru/news.html?id=364606
metro
http://www.vvork.com/?p=6180#respond
VVORK » 2008» Februar
Article in
«Younger than Jesus: Artist Directory». Biographical information and images from the over 500 artists, published by the New Museum, by Lauren Cornell, Massimiliano Gion, Laura Hoptman.
The newest addition to Winzavod, the MCAA was conceived and sponsored by Guggenheim board member Janna Bullock. The space is divided into two parts, with the largest hall dedicated to established international artists, and a smaller, second hall set aside for emerging talent. Here one could experience 26yearold Ilya Trushevsky’s installation Sugar, a saccharine take on the trappings of the so-called "New Russians." Mimicking garishly adorned gardens, Trushevsky planted a pink fluorescent fountain of soap suds in the center of the room. Leading up to the fountain was a walkway of glass bowls, each containing a live turtle sporting a rhinestonestudded shell. The entire room was blanketed with sugar or perhaps salt? The artist would not say for sure, but whatever it was, it left a telling trail.
www.artnet.com JUNE 2008 NEWSLETTER
CONTEMPORARY ART IN MOSCOW by Kate Sutton
Your canvases can be very black and visceral. Can you tell me what interests you about that sense of texture? If I try to find a place of ideas in this world I need to use something to touch your brains that we are here. Surfaces are just background of an action. Most common background - surfaces that anybody see every day. They are like canvas, but like alive canvas. Textures. Detail of surfaces. If we are in an urban space they are concert, asphalt, bitumen, glass and even if it's not so common I am trying to look for beauty in usual things. May be just work of time and destruction. And there are no more important things like details.
What do you like about blackness?
There are just black and white. White is a light. What is black? Something opposite to white? I use black, especially black liquid, like universal material to play with many process like social phobias, your own fears, or just common abstract negative. This material can hide and smooth, it can show you some atmosphere things from your past. Space or underground.
And it is of course best background for brilliant shining lights of ideas.
What interests you about disintegration and decay?
I can speak about aesthetics of these. About beauty of small changes, about details and factures that you can't find in constructive process, about calm organic palette, beauty of grey and black, about randomness of such process. But I think that it is not a real reasons )
Many of your installations and paintings are covered in spills and drips. What does that mean for you?
I am trying to recreate chaos or random process. And if I not simulate them I use random of gravity surfaces and liquid. Beauty of chaos. Dripping is the most simplest way.
Tell me about the relationship between the sculpture and the canvas in your piece 'Komovaljanie'
I am not painter at all, but in that project 2 sheets of cloth laying on the ground documented all process creating objects by the surfaces.
Canvas there are just one more way of documentation
What do you find interesting about maps aesthetically and conceptually?
Of course it s from my childhood but it s not so important.. Map - the model of surface. One way to describe all universe with one colors-texts-numeric system. For me it is great beauty and power. And you can fell something behind these lines and dots - millions kilometers of space.
Describe the map of the world piece.
My first project. I found in St-Petersburg Museum of Artillery the real Soviet map of 70th. Hand drawing map of American navy bases. And I made a small shift of reality - hidden, accurate video projection with flies. I made photo, wrote script of simulation program that multiplied and moved flies like real ones. One after one - at first it s like usual museum flies, but after few minutes spectacular can see more and more unreal huge quantity of insects.
What is the importance of performance in the creation of your objects?
I think that when you do art piece everything can be interesting and important.
You get information from somewhere how to do this or that. Better to organize this well. Preparations and production organized in right way. It is performance.
You do a lot of very computer based design and motion graphics work - how does that inform your art?
Just stop me from doing bad unprofessional video-art. Don't help. Pity )
Visual Arts Editor: Dazed & Confused
Art Editor: Twin
Contributing Editor: AnOther
AnOther Man, Daily Telegraph, Elle, Guardian online, icon, Plastique, Ponystep, Showstudio, Sleek, Sunday Times Style, Timeout, wallpaper*, Wonderland
Creative Space (2009), Hell Bound: New Gothic Art (2008) and Street Renegades (2007) by Francesca Gavin are published by Laurence King
ABOUT THE CHP. METAPHISICS OF PLACE.
“The nightmare of materialism, which has turned the life of the universe into an evil, useless game, is not yet past; it holds the awakening soul still in its grip. Only a feeble light glimmers like a tiny star in a vast gulf of darkness. This feeble light is but a presentiment, and the soul, when it sees it, trembles in doubt whether the light is not a dream, and the gulf of darkness reality” Wassily Kandinsky “Concerning the Spiritual in Art”
“As light and sight may be truly said to be like the sun, so in this other sphere, science and truth may be deemed to be like the good” Plato “The Republic”, VI
In a decent society “metaphysics” often arouses perplexity mixed with suspicion: are they not trying to sell a pup for this ancient garbage? This is why we shall immediately proceed to the main point for those who after the word “metaphysics” in the title might refuse to read the rest.
The famous ex-factory “Krasnoe Znamya” (“Red Banner textile factory”) is located in Petrogradskaya side. The home of Russian telnyashka, a local “place of force” now going through a transition period – from the glorious knitwear past to bright and doubtful future of a multi-purpose complex. “Krasnoe Znamya” especially differs from other gentrification projects in Moscow (as well as St. Petersburg) due to the existence of one real masterpiece on the premises of the factory whose facilities are of any historic and architectural value only to a certain degree – the Power Plant (CHP), an outstanding constructivist building designed by Erich Mendelsohn, now void. Concerning the Power Plant, Igor Burdidnsky, the owner of “Krasnoe Znamya” mentioned his intention to convert it into a Centre of Contemporary Art – however, these are just plans which have to be postponed until the end of restoration works on the Power Plant at the minimum. Or until its reconstruction – whatever it comes to (the number of questions regarding restoration of poor Soviet concrete of the 1920-s by far exceeds the number of answers). The Centre of modern art is virtually existing – here it stands; however, nobody knows when it can begin to operate. I.e. the first issue – ex-factory “Krasnoe Znamya”.
The second issue: the monument itself. Visually resembling a locomotive or “ship leading all production” (characteristics of the building by its architect, Erich Mendelsohn), inside it looks impressive, like a deserted temple. As we know, the factory complex, totally designed by Mendelsohn, was erected with significant deviations from the plan – so significant that Mendelsohn eventually renounced authorship. Nor did he subsequently quote “Krasnoe znamya” in the list of his works. Only the Power Plant, which was on the cover of an antebellum guidebook about Leningrad, retained all project features. And no matter what happens to the factory in the future, the Power Plant must survive – all participants in the discussions of the future of “Krasnoe Znamya” are unanimous on it.
The third issue: new cultural institution under ingenious title “Project “PROJECT”” performing coordinating functions between artist and exhibition space, starting from the original idea and finishing with postproduction. Essentially, “the three elements” listed by “PROJECT”, - “the artist, the artistic concept and the space for its implementation”, - represent the same items as those used by a curator or an art dealer. Most likely it should be referred to as entrepreneurship. In visual art such organization is not popular for the time being, but just for the time being, because the quest for new organization forms of artistic process has not missed St. Petersburg. Concerning the gentrification process, here the enterprises similar to “PROJECT” can turn out to be the most viable: less rigid than curators with their opinions and more mobile than art dealers or clients with their inertia resulting from capital. Specifically the first event launched by “PROJECT” serves as an example of such activities. For work with, rather than in Mendelsohn power plant, “PROJECT” has engaged Ilya Trushevsky. Trushevsky is meant for the reputation of a Russian Barney; in the first place, he is an active artist, and, therefore, he is a hardened expert in exhibitions and good experience in working in situ. Especially in industrial space (this includes curatorship and participation in exhibitions in “Original”, a former print-shop in Moscow, and, for example, recent performance at “Art-Zavod” festival in Ekaterinburg). Trushevsky is building a multi-media mega installation implementing his so largest project so far – his first in the environment style; “Krasnoe znamya” solves his own dilemma (an architectural monument can and must be used, but how exactly); being an owner and developer, he partially implements his development plan (specifically, the promised contemporary art centre has begun its operations actually and now, rather than nominally and after an indefinite period of time). And “space for implementation” restores memory and respect – because though the first dedicated exhibition in the future centre of contemporary art is not dedicated to such space directly, here it is more relevant than wherever.
Because the exhibition and the space – they are both about the same thing to a certain extent. Trushevsky calls it “metamorphoses of light”; yet we would recommend to refer to “light” here to the largest extent possible. The fourth issue. It is remarkable that in Trushevsky’s case “metaphysics” can be interpreted most literally: Trushevsky became an artist with a “background in physics”, he graduated from the respective faculty of St. Petersburg university. The simplicity of such answer might resemble the simplicity and efficiency of his early visual metaphors coupled with the academese and industrialness which represented Trushevsky’s brand: they are all about, if not engineering and technology, electricity – blinking, moving, rising, flowing and bubbling… Trushevsky has not been noticed in using traditional media, and even more. It is not that he does not, say, paint – by itself it does not give rise to questions, he does not do it and that is all right; however, he does not seem to have much belief in image in the terms of classical art. Possibly, being a professional positivist he doubts the ontological status of illusion and reproduced reality (to say nothing about such unsympathetic moments as antediluvian technologies); possibly, protean Trushevsky is repelled by the static nature of classical image. However, to image – that is object or action, which are similar to something and reproducing something by means of something, - he will always prefer the object or action by itself. This explains his specific genre of multimedia, often kinetic object-attraction with metal or glass radiance. (FOOTNOTE). Where even the surrealistic suggestions, more than once noted by the spectators of this machinery, its somnambulistic fidelity to algorithm, the expectant unexpectedness of nightmare originated as if from involuntary automated movement: “Self run”.
(FOOTNOTE): Disregard of intuitive image creation was not limited just to media choice. Cultivation and nourishing of mould stains in the series “Maps” was, among others, a gesture towards painting in general – to some extent mocking and contemptuous. The work for the latest exhibition in St. Petersburg demonstrated the process of ripping and destruction of canvas; and the freshly scratched and painted asphalt slabs resting against the white gallery walls at the latest exhibition in Moscow in an exaggerated manner declared with all their weight the unacceptable awkwardness and inertness of traditional form of visual art (this could not miss digs at the side of gallery business oriented on traditional forms and promoting them). Even the screens for video projections in his current installation for “Krasnoe znamya” are not just neutral surfaces for ordinary reproduction – due to which video sliding across the sculpturally uneven acrylic surface can distort not only the proportions of its own frame shots, but the idea about the constructively clear space, too clear for the mysticism of the interior of Mendelsohn’s power plant sought by Trushevsky. …But now let surrealism go. Let me just note again that for the poetry of our author the issue of reproducing light or working with it directly is not an issue. And also let me note the author’s ambition to achieve immediately the limit of depiction by means of the first and the last – and essentially the only – tool.
Light as combination of subject and method – emerged not so long ago, but immediately followed by its antipode, Zoroastrian darkness seeping in the form of thick black liquid from the crevices of “Metro” installation two years ago; as if since then enough of it has seeped to flood the whole world. Light dot – a geometrically elusive object, hardly localized against a dark background (“where is this light, is it far or close?”) twinkling in the eye and in the imagination (“what is this light, living or nonliving, dangerous or neutral?”) since the subject transcript of either this or that light dot and its origin are not immediately available to the spectator.
Because spectator must be disoriented. Spectator has to go astray in the penumbra where the his only guides now are the lights of unclear nature – always different (Trushevsky meticulously goes through its manifestations): catchlights in the pupils of cat’s eyes and on faceted insect eyes, glitter of wet pavement and water drops on glass, train headlights, rails, wires, cigarette embers, moonlight dimple on a lake, bird’s eye view of night city in the compendium of light metamorphoses created by Trushevsky all these corpuscules are essentially united only by the surrounding darkness. “The light shineth in the darkness and the darkness comprehended it not” – it is worth remembering that introduction to the Gospel of John, the source of this quotation, is read on Easter in both Christian churches, Latin and Greek: we do not refer to it in order to vest Trushevsky’s mysticism in some religious emotion but rather to highlight equal or at least very similar interest and understanding of this universal problem for different cultures. However, what is this glow: either drying elementary particle courses in Wilson chamber, or stellar sky dumped into ferroconcrete constructivist box, or Gnostic souls returning to Pleroma, - are we present at the end of time or its beginning? Where are we? Where are we going?
Answer – eloquent silence of the cold colossus of the factory power plant. Deserted resource of light and heat (FOOTNOTE) leading the whole production process. Deserted and abandoned shape for the versatile substances of air and water. Architectural shape for the mystery of transformation of energy which in this industrial temple played the role of quite comprehensible material benefit rather than emanation of deity (FOOTNOTE). This pulsing “light at the end of the tunnel”, either approaching or dissolving in objects accompanying the video, can serve as the evidence of both revival as well as near and final dissipation in the Absolute – and nobody has decided for us what it is really going to be.
(FOOTNOTE): The above mentioned definition by Mendelsohn – “ship leading all production” – applies not only to the visual role of the Power Plant in the overall outline of the factory, but also to its practical role in the production process. Heat, water and air – all these components necessary for production were generated here and distributed through a network of pipelines.
(FOOTNOTE): Possibly, it would be reasonable to put an end to the extended analogy with temple, however, it is difficult to avoid adding something else to the analogy. Because as the indoctrinations of temple architecture and procedures and regulations of canon and faith, after reduction, eventually provide laypeople with practical rules of behaviour and profane moral, so, as a result of cosmogonical processes on the example of an individual knitwear factory we obtain… telnyashka (wait, let me finish!) as final reflection – not in the form of abstract “metaphysics”, but very specific and even emblematic – of the stoic worldly maxim “black stripe will be followed by a white one”: uniform, regular alternation of world order light and dark on the infamous shirt, which is nearer then skin.
Konstantin Agunovitch
О ТЭЦ. МЕТАФИЗИКА МЕСТА
«Еще не совсем миновал кошмар материалистических воззрений, сделавший из жизни вселенной злую бесцельную игру. Пробуждающаяся душа все еще живет под сильным впечатлением этого кошмара. Лишь слабый свет мерцает, как одинокая крошечная точка на огромном круге черноты. Этот слабый свет является лишь чаянием для души, и увидеть его у души еще не хватает смелости; она сомневается, не есть ли этот свет - сновидение, а круг черноты - действительность» Василий Кандинский «О духовном в искусстве»
«Как правильно считать свет и зрение солнцеобразными, так и здесь: правильно считать познание и истину имеющими образ блага» Платон «Государство», VI
В приличном обществе "метафизика" вызывает часто недоумение пополам с подозрением: а не пытаются ли нам снова втюхать нечто под эту древнюю муть? Поэтому для тех, кто после «метафизики» в заголовке, может и не захотеть за каким-то лядом дочитывать остальное, мы сразу перейдем к сути.
На Петроградской стороне стоит бывшая знаменитая фабрика «Красное знамя». Родина русской тельняшки, «место силы» районного значения, ныне пребывающее в переходном периоде - от славного трикотажного прошлого в светлое и неопределенное будущее многофункционального комплекса. Сугубое отличие «Красного знамени» от иных джентрификационных проектов в Москве (да и в Петербурге) состоит в том, что на территории фабрики, чьи постройки лишь до известной степени представляют собой историко-архитектурную ценность, расположен один прямо шедевр – здание фабричной Силовой Станции (ТЭЦ), яркое конструктивистское сооружение Эриха Мендельсона, ныне пустующее. Относительно Станции владелец «Красного знамени» Игорь Бурдинский высказывал планы устроить здесь Центр Современного Искусства – но покамест это только планы, которые приходится откладывать хотя бы до конца реставрации ТЭЦ. Или до ее реконструкции – тут уж как получится (вопросов к реставрации скверного советского бетона 1920-х куда больше, чем ответов). Центр современного искусства, почитай, почти уже есть – вот он, стоит; другое дело, неизвестно, когда заработает. …То есть, пунктом первым - бывшая фабрика «Красное знамя».
Пункт второй: собственно памятник. Внешне напоминающий локомотив или «корабль, влекущий за собой все производство» (характеристика, данная зданию его автором, Эрихом Мендельсоном), изнутри он выглядит величественно будто заброшенный храм. Как известно, комплекс фабрики, спроектированный целиком Мендельсоном, строился с серьезными расхождениями относительно проекта - настолько, что Мендельсон в конце концов вовсе отказался от авторства. И в дальнейшем не включал "Красное знамя" в список своих произведений. Единственно, Силовая Станция, украшавшая даже обложку одного из довоенных архитектурных путеводителей по Ленинграду, сохранила все черты замысла. И что бы там в дальнейшем не происходило с бывшей фабрикой, Станция будет сохранена - в этом сходятся все участники обсуждения будущего «Красного знамени».
Пункт третий: новое культурное учреждение с изобретательным названием «Проект «ПРОЕКТ»», осуществляющее связующие функции между художником и выставочным пространством, начиная с первоначальной идеи и заканчивая постпродакшном. В принципе, «три элемента», указываемые «ПРОЕКТом», - «художник, художественный замысел и пространство для его осуществления» - представляют собой все те же величины, которыми оперируют и куратор или галерист. Скорее всего это можно было бы назвать антрепренерством. В изобразительном искусстве такая организация пока малопопулярна: возможно, это только пока, ведь поиск новых форм организации художественного процесса не миновал и Петербург. Что же касается именно процесса джентрификации, здесь подобные «ПРОЕКТу» предприятия могут оказаться наиболее практичными: менее ригидные, чем кураторы с их позициями; более мобильные, нежели галеристы или заказчики с их инерцией, вызываемой капиталом.
Собственно, первое же мероприятие «ПРОЕКТа» - пример такой деятельности. Для работы не столько «в», сколько «с» мендельсоновской котельной «ПРОЕКТ» ангажирует Илью Трушевского. Трушевскому прочат славу «русского Барни»; художник он, во-первых, активно практикующий и, стало быть, экспозиционер тертый, но еще и с хорошим опытом работы in situ. И как раз – именно в индустриальных пространствах (здесь и курирование и участие в выставках в бывшей типографии «Оригинал» в Москве, и, например, недавнее выступление на фестивале «Арт-Завод» в Екатеринбурге). Трушевский строит мультимедийную мегаинсталляцию, реализуя пока самый крупный свой проект – первый для него в жанре инвайронмента; «Красное знамя» решает собственную дилемму (памятником архитектуры пользоваться можно, должно и вот именно как); владелец и девелопер отчасти осуществляет план развития (в частности, обещанный центр современного искусства начинает свою деятельность фактически и уже сейчас, а не номинально и через неопределенное время). Ну а «пространство для осуществления» возвращает себе память и уважение – ибо если первая профильная выставка в будущем центре современного искусства этому пространству прямо и не посвящена, то уж точно она уместнее здесь чем где бы то ни было.
Потому что и выставка, и пространство – они, некоторым образом, про одно. Трушевский назвал это «метаморфозами света»; но мы рекомендовали бы трактовать здесь «свет» по возможности максимально широко.
Пункт четвертый. Замечательно, что в случае Трушевского «метафизика» может быть истолкована уже наибуквальнейшим образом: художником Трушевский оказался именно что "после физики", закончив перед тем соответствующий факультет Санкт-Петербургского университета. Простота такой разгадки покажется как будто сродни простоте и эффективности его ранних визуальных метафор, вкупе с наукообразностью и техногенностью представлявших «фирму» Трушевского: все-то у него если не про технику и технологии, то хотя бы с электропитанием - мигает, движется, поднимается, протекает и пускает пузыри… В работе с традиционными медиа Трушевский замечен не был, и даже более того. Он не то чтобы не занимается, скажем, живописью - само по себе это не вызывает вопросов, не занимается и ладно; однако он вообще, похоже, не очень верит в изображение, каким оперировало классическое искусство. Возможно, профессиональному позитивисту внушает сомнение онтологический статус иллюзии и репродуцированной реальности (не говоря уж про частные несимпатичные моменты вроде допотопных технологий); возможно, протеичного Трушевского отталкивает статичность классического образа. Однако изображению – то есть, вещи или действию, чему-то там аналогичным, что-то посредством чего-то изображающим, - он всегда предпочтет вещь или действие само по себе. Отсюда этот его специфический жанр мультимедийного, часто кинетического объекта-аттракциона, поблескивающего металлом и стеклом. (СНОСКА) Где даже сюрреалистические внушения, не раз подчеркиваемые наблюдателями сей машинерии, ее сомнамбулическая верность алгоритму, чаянная нечаянность кошмара происходили как будто из непроизвольного автоматического движения: «Сама пошла».
(СНОСКА): Пренебрежение интуитивным образотворчеством не ограничивалось одним только выбором медиа. Разведение и лелеяние пятен плесени в серии «Карты» было, помимо прочего, еще и жестом в сторону живописи вообще – несколько даже издевательски презрительным жестом. Работа для последней петербургской выставки представляла собой наглядно процесс уничтожения, вспарывания холста; а недавние расцарапанные и раскрашенные двухметровые пласты асфальта, приставленные к белым галерейным стенам на последней выставке в Москве, всей массой утрированно декларировали недопустимую громоздкость и инертность традиционных форм изо (не обошлось тут и без шпилек в бок галерейного бизнеса, на традиционные формы заточенного и их поощряющего). Даже экраны для видеопроекций в его нынешней инсталляции для «Красного знамени» не суть нейтральные плоскости для простого воспроизведения – благодаря чему видео, скользящее по скульптурно-неровной акриловой поверхности способно искажать не только пропорции собственных кадров, но и представление о пространстве конструктивно ясного, слишком ясного для мистики, взыскуемой Трушевским, интерьера мендельсоновской котельной.
…Но сейчас бог с ним, с сюрреализмом. Отметим только еще раз, что для поэтики нашего автора вопрос изображать свет или работать с ним напрямую – это не вопрос. Ну еще и амбицию автора дойти сразу до предела изобразительности, вооружившись средством первым и последним - и по сути единственным, – это мы тоже отметим.
Свет как одновременно сюжет и прием появился не так давно – но сразу в сопровождении своего антипода, зороастрийской тьмы, сочившейся тягучей черной жидкостью из щелей позапрошлогодней инсталляции «Метро»; будто за это время ее натекло достаточно, чтобы затопить весь мир. Точка света – геометрически неуловимый объект, плохо локализуемый на темном фоне («где это светится, далеко или близко?»), мерцающий не только в глазу, но и в воображении («что это светится, живое-неживое, опасное-нейтральное?»), поскольку сюжетная дешифровка того или иного светлячка, его происхождение, прочитываются зрителем далеко не сразу.
Потому что зритель должен быть дезориентирован. Зритель должен потеряться в полумраке, где единственными ориентирами теперь служат огоньки непонятной природы – всегда разной (Трушевский дотошно перебирает ее проявления): блики в кошачьих зрачках и фасеточных глазах насекомого, блеск мокрой дороги и капель на стекле, фары электричек, рельсы, провода, огоньки сигарет, лунная рябь на озере, ночной город с птичьего полета – в компендиуме метаморфоз света, составленном Трушевским, эти корпускулы по сути объединяет лишь темнота вокруг. «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его» - стоит напомнить, что введение к Евангелию от Иоанна, откуда происходит эта цитата, читается на Пасху в обоих христианских церквях, западной и восточной: напоминаем об этом здесь ни в коем случае не для того, чтобы мистику Трушевского облечь в какое-то религиозное чувство, но чтобы отметить равный или хотя бы очень схожий интерес и понимание этой универсальной проблематики для разных культур. Однако что это все-таки за свечение: не то подсыхающие траектории элементарных частиц в камере Вильсона, не то опрокинутое в железобетонную конструктивистскую коробку звездное небо, не то гностические души возвращаются в Плерому, - мы присутствуем при конце времен или при начале? Где мы? Куда идем?
Ответом - красноречивое молчание стылой громады фабричной котельной. Брошенного ресурса света и тепла (СНОСКА), окормляющего все производство. Опустевшей и покинутой формы для изменчивых субстанций воздуха и воды. Архитектурной оболочки для таинства трансформации энергии, которая в этом индустриальном храме выступала в роли не эманации божества, а вполне постижимого материального блага (СНОСКА). Пульсирующий, то приближающийся, то растворяющийся в объектах, сопровождающих видео, «свет в конце тоннеля» может свидетельствовать как о реанимации, так и о скором окончательном исчезновении в Абсолюте, – а как оно там будет на самом деле, никто за нас еще не решил.
(СНОСКА): Уже приведенное выше определение Мендельсона – «корабль, влекущий за собой все производство» - касается не только визуальной роли Силовой Станции в общем силуэте фабрики, но и ее практической роли в производственной схеме. Тепло, вода и воздух – все, необходимое для производства, исходило именно отсюда и распределялось по сети трубопроводов.
(СНОСКА): Возможно, стоит прекратить подзатянувшуюся аналогию с храмом, но трудно избежать соблазна подставить в аналогию и еще кое-что. Ведь точно так, как внушения храмовой архитектуры, процедуры и требования канона и веры, будучи редуцированы, в конечном счете дают мирянам практические правила поведения и профанную бытовую мораль, так и тут в итоге космогонических процессов на примере одной отдельно взятой текстильной фабрики мы получаем... тельняшку (постойте, дайте досказать!) как окончательное оформление - уже в виде не абстрактной "метафизики", а очень конкретно, даже эмблематично - стоической житейской максимы "за черной полосой будет белая": равномерное, упорядоченное чередование мироустроительных света и тени на той самой пресловутой рубахе, которая ближе к телу.
Константин Агунович
«Гоша, будь осторожен, ты же в сумерках не видишь ничего. Повиси немного, а я пока пойду батарейку в фонарь вставлю!» — художник Илья Трушевский с тревогой следит за промышленным альпинистом, который развешивает элементы инсталляции «Точки света». Место действия — бетонный купол силовой подстанции, грандиозная постройка, напоминающая базу «Саранг» из фильма «Луна 2112». Трушевский спускается по лестнице из железных прутьев и рассказывает про «инсталляцию с глазками, которые светятся в темноте». «У нас тут бывает весело — таджики латают дыры в полу, музыка играет, куратор выставки Маша привозит японскую еду. Возле «Чкаловской» японский ресторан только один, да и тот назван в честь енотовидной собаки». Неприятность состоит в том, что крыша течет, есть шанс, что ее не успеют починить к выставке. Трушевский заглядывает вниз, в бездонную пустоту, и говорит: «Такая вот мрачная перспектива».
Проект реконструкции «Красного знамени», о котором заговорили летом, кажется чистейшей утопией. Трудно поверить, что заводская территория и впрямь обернется модным кварталом с огромным выставочным пространством, гостиницей и мастерскими — все это при помощи архитектора серьезных культурных институтов, автора музея современной литературы в Германии, Дэвида Чипперфилда. Но если случится чудо, то район вокруг «Чкаловской» из «задов Петроградской стороны», как описали место событий деловые газеты, превратится в локальный Уильямсбург. Эти самые «зады» беспокоят управляющую компанию — по слухам, они просят журналистов использовать фразу «в трех километрах от Дворцового моста». Игорь Бурдинский, владелец «Красного знамени», играет с собакой, роскошным родезийским ричбеком, в офисе, где под макетом Чипперфилда покоится настоящий калашников. «Есть международный интерес, есть отличный проект — но чтобы все заработало, нужно участие города, нужны гарантии, под которые можно брать деньги в банке». Но пока из темноты мерцают только лампочки, которые повесили один хороший художник, один слабо видящий альпинист и хрупкая девушка Мария Павлихина, решившая совместить функции заказ чика, куратора и продюсера. И если им удалось прорубиться через бетон, вероятно, сопротивление материала не так велико, как кажется.
Афиша. Все развлечения Петербурга. №164
Архив: Архитектура, Две недели в городе
10 декабря 2009 г.
Я работаю на стройке. Катя Дементьева.
Илья Трушевский
/художник/
Его первый арт-проект, где по карте мира ползали похожие на бомбардировщики мухи, номинировался на премию Министерства культуры «Инновация». В декабре художник открывает выставку видеоинсталляций в здании ТЭЦ бывшей фабрики «Красное знамя», построенной по проекту классика конструктивизма Эриха Мендельзона.
Выставочная концепция, которую разработала куратор Мария Павлихина, называется «Проект», смысл ее во взаимодействии художника и пространства. Мне подошла котельная. Она действительно огромная, но она построена гениальным архитектором Мендельзоном в совершенно фантастическое время, и в ней штырит этой особой энергией: конструктивизм, 1920-е, новый мир. Совершенное даже в обветшалом виде пространство. Там ничего не надо было придумывать. Это как один общий конструктор. Только добавить каких-то своих кубиков свежих.
Выставка называется «Точки света». Десять видеоинсталляций – суть эти точки. Абсолютно черные геометрические объекты в черном подвальном лабиринте с черными видеопроекциями на них. Здесь все фон для созерцания игры точек света. А в центре висят стальные двенадцатиметровые вибрирующие трубы, обращенные наверх, – тоже фон для точек. Пространство вокруг труб вряд ли удастся прогреть даже инфракрасными обогревателями, так что будет очень холодно.
Ужасное обычно завораживает, а страх – это барьер. Я люблю и мух, в смысле как объекты – точки с лапками, и случайные черные потеки. Метро так просто обожаю: удивительное место, подземные храмы. Хотя людей не могу сказать, что очень люблю. И приступы клаустрофобии испытывать могу. Не в метро, а в ящике, например.
Мух для одного из видео я снимал в Вильнюсе, на башне Гедимина. Вокруг крепостных стен на вершине холма прожекторы, и вокруг них летней ночью происходят фантастические танцы. Мух туда тянет со страшной силой, энергетика такая, что они просто дуреют. Наснимав прекрасных литовских светлых, вернулся в Москву, приехал в подвал, где жил, открыл дверь, а там в темноте жужжание. Когда я уехал, сдохла крыса, и в ней вывелось несколько тысяч отборных рослых черных мух. Несколько дней я их травил и выметал.
Темы для творчества легче психиатру проанализировать, что откуда и что означает. Но в целом это воссоздание пространства сновидения, урбанистического, слегка постапокалиптического, в котором есть черные жидкости, белый свет, энергия и средства передвижения, в основном электрические. Шутка.
Свет и его трансформация – это тема, которая у меня была и которой я в разных формах касался во многих своих работах, но сейчас наконец отбросил все лишнее. Ничего проще и важнее нет. А тьма – это средство для работы со светом. Хотя тьмы, как известно, нет. Так часто бывает, современное искусство предпочитает работать с тем, чего нет.
Собака #107, Декабрь'09 / Аперитив / Выставки
Трушевский лет пять ходит c лейблом «многообещающего художника», ему присуждают премии и номинации (больше номинации), но теперь, с инвайронментом в бывшей фабричной котельной, он точно поднимает свой статус. Свет, энергия — это все, что нам надо от мироздания; и от нового Трушевского.
«Точки света». Инсталляция
Рецензия «Афиши»
Мультимедиа про свет невечерний
Трушевскому прочили славу русского Барни — он и сам бы рад, но вот постоянная Трушевского проблема: незатыкаемая эвристика (он и правда очень изобретателен) не дает времени подумать над чем-то действительно масштабным. Чтобы как у Барни. Нет, экспозиции множатся индуктивным методом «объект плюс объект плюс объект равно выставка» — и конца краю этому не видно. Зовут в Калининград, зовут в Красноярск, автор утопает в привычной, отработанной метафорике, чуть не в экспромтах; а если не отзываться, пожалуй, решат, что наш автор вообще сдулся. Перестал подавать надежды. И он подает, подает.
Единственный мотив его новой инсталляции — свечение какого-нибудь огонька посреди вечной ночи (блики в кошачьих зрачках и фасеточных гла зах насекомого, блеск мокрой дороги и капель на стекле, фары электричек, рельсы, провода, огоньки сигарет, лунная рябь на озере, ночной город с птичьего полета). Это знакомое, партикулярное и, в общем, мизерное зрелище возведено ав тором в степень метафизическую. Зритель во мраке — и «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Это важно, от этого жизнь зависит: понять, исчезает или возгорается слабый огонек; дрожащая надежда — нет лучшего наркотика для души. Что метаморфозы происходят в бывшей котельной, которая сама по себе — место метаморфоз энергии (в тепло, свет, горячую воду), большой плюс организатору выставки, сподобившемуся до сих пор только на оригинальное самоназвание «Проект «Проект». Сей проект проектович, ввязывающийся в новую стратегию партизанского антрепренерства (есть повод, есть место, есть художник — делаем срочно), первое свое мероприятие готовит, похоже, на пятерку. До сих пор брошенная и выскобленная железобетонная конструктивистская коробка вставляла сама по себе — чистый храм с неземным освещением; храм брошенный, забытый — которому теперь словно возвращают память.
24 ноября · Специально для «Афиши» ·
Один из лучших молодых художников представит в катакомбах заброшенной ТЭЦ, построенной выдающимся архитектором-конструктивистом Эрихом Мендельсоном, мультимедийную инсталляцию, посвященную свету и его трансформациям. Черные кинетические объекты в тонущем в кромешной тьме лабиринте, становящиеся фоном для точек свечения, для рождения света, в обрамлении свисающих с потолка стальных вибрирующих труб – в этом столько же непривычной ныне радикальной простоты, сколько и предельной метафизики. «Точки света» Трушевского – редкий пример как грамотно продуманного художником и куратором инвайронмент-арта, так и уверенного отказа от постмодернистского глума.
be-in.ru. 12.2009
Журнал > Красная рубрика [Арт-процесс]
19 декабря произошло долгожданное событие. Не так давно заявивший о себе выставкой «Пространство тишины» и рядом менее выразительных мероприятий Центр Культуры «Красное знамя» открыл для посещения жемчужину индустриальной архитектуры города — Силовую станцию, созданную по проекту Эриха Мендельсона. Руину конструктивизма следует посетить обязательно, поскольку в планах владельцев «реновация Силовой Станции», в основе которой лежит «диалог» с Мендельсоном. Советский бетон и нынешнее состояние здания к диалогу не располагают. Посетителей пришедших на открытие выставки ожидал суровый апокалипсический аттракцион. Вместо органа в бетонных внутренностях индустриального храма гулко разносилось техно, восхищенные пространством люди с удовольствием блуждали в промерзших стенах в поисках объектов Трушевского, попытавшегося превратить Силовую Станцию в своеобразный лабиринт с блуждающими огоньками. Посетить выставку лучше в темное время суток, предварительно разжившись картой, где обозначены все инсталляции Трушевского. С картой, а так же с деятельностью загадочной инстанции «Проект», обладающей до боли знакомым всем любителям электронной музыки логотипом, можно ознакомиться на сайте: www.proekt.name Вначале на видео будет много темного. Не думайте ,что это брак. Все ровно так, как задумал Трушевский.
erarta.com 2010
Павел Маркайтис, текст
«Знаменосец Потемкин»
Шедевр авангардной архитектуры Санкт-Петербурга превращен в артцентр
Много ли вы знаете зданий, что построили западные гуру мирового авангарда в России? Вариантов раз-два и обчелся. В Москве Ле Корбюзье (настоящее имя -- Шарль Жаннере) спроектировал дом Центросоюза. Потом, неудовлетворенный реализацией проекта, автором считать себя не захотел. А в Санкт-Петербурге место паломничества фанатов авангарда и конструктивизма -- бывшая трикотажная фабрика «Красное знамя», что на Петроградской стороне. Ее спроектировал в 20-е годы лидер мирового архитектурного экспрессионизма Эрих Мендельсон. Симптоматично, что в 30-е годы он, подобно Ле Корбюзье, тоже отказался от авторства фабрики, узнав, как обошлись с его проектом советские коллеги. Одна лишь построенная форма осталась аутентичной замыслам Мендельсона -- силовая подстанция, которую сам Мендельсон называл кораблем, влекущим все производство. Эта огромная башня действительно напоминает корпус корабля с несколькими этажами-платформами и своеобразной многоярусной капитанской рубкой. Точная благодаря пониманию закона экономии энергии форма, максимально выразительный силуэт, в чем-то рифмующийся с пластическими экспериментами школы рационалиста Николая Ладовского.
Пространство громадной котельной изнутри организовано Мендельсоном намного интереснее тиражируемых сегодня модненькими архитекторами навороченных компьютерных проектов, подражающих бессмысленным скринсейверским плазмам. У Мендельсона все по делу (как-никак именно эта станция обеспечивала всю фабрику светом и теплом), все встроено в сквозной ритм и цикл. Одновременно сопряжения разных форм, элементов, технических и архитектурных деталей создают пластику авангардной скульптуры. Конечно, такое здание надо беречь как зеницу ока. Неплохо, что новый владелец «Красного знамени» Игорь Бурдинский планирует открыть «новый центр культуры, ориентированный на современное искусство». Башню Мендельсона обещают бережно реставрировать, без грубых вмешательств и евроремонта.
В конце прошлой недели благодаря поддержке менеджерской организации «Проект ПРОЕКТ» в башне открылась первая выставка Ильи Трушевского «Точки света». Гигантский замороженный зал котельной не освещен почти никак. Зрители продираются сквозь завалы строительного мусора почти на ощупь. Реагируют на сигналы -- серебряные точки, что двигаются то тут то там. Эти светлячки на фоне черной громады труб, сводов и решетчатых окон, в которые смотрелось морозное ночное петербургское небо, вводили в транс, оцепенение. Вот чу... По вмонтированной в стену черной полусфере поплыла крохотная лунная дорожка. В вогнутом экране на полу с ней начали перемигиваться движущиеся пятна (то ли кошачьи глаза, то ли фары, которые потом вдруг рассыпались мириадами искр). В глубоком тоннеле видна серебряная точка, приближающаяся издалека. Потом вдруг оказывалось, что это надвигающийся на тебя поезд. Вот уже и рельсы сверкают. И неожиданно верхний фонарь этого поезда взмывал вверх и кометой улетал за границу экрана. В подвешенные к потолку котельной гигантские трубы надо было смотреть как в глазок трубы подзорной. Там были световые тоннели, источник света где-то жутко далеко, под потолком, распылял сияние. В неожиданные моменты благодаря скрытым механизмам трубы начинали вибрировать, и понимание природы этого света становилось совсем неверным, призрачным.
Такая практикуемая Трушевским работа с обморочными состояниями пространства и времени в случае с шедевром Мендельсона оказалась уместной во всех смыслах. Когда-то жившая в рабочем прагматичном ритме силовая станция теперь повод задуматься о том, что такое быть и казаться. При этом ее нынешняя «кажимость» выстрадана былым реальным участием множества людей. Она не компьютерная ведь, а всамделишная. Так же и у Ильи: весь его гипнотический мир не смоделированное на компе видео, а реальная видеосъемка движущихся в ночи объектов, которые потом монтировались в фильмы. Так что флагманом станции-корабля «Красное знамя» господин Трушевский выбран неслучайно. Сегодня вверенный ему корабль уместно назвать «Знаменосец Потемкин».
Сергей ХАЧАТУРОВ, Санкт-Петербург
время новостей
23.12.2009
Красное знамя искусства
// Здание силовой подстанции на Петроградке приспособили под выставку современного искусства
Медитативной инсталляцией Ильи Трушевского открылся новый культурный центр "Красное знамя". Замерзая в руинах бывшей фабрики, АННА МАТВЕЕВА желает и центру, и художнику светлого будущего.
То, что на территории бывшей трикотажной фабрики "Красное знамя" будет нечто культурное, было известно уже давно. Новый владелец фабричного комплекса Игорь Бурдинский еще несколько лет назад заявлял о своем намерении открыть здесь центр современного искусства. Прошлым летом в цехах, где раньше шили тельняшки и вязали чулки, прошла крупная выставка "Пространство тишины", представившая пару десятков художников новейшего поколения — художественный бэби-бум двадцатилетних. Но с особенным интересом ждали, когда господин Бурдинский найдет применение главному своему богатству — зданию силовой подстанции "Красного знамени" на Пионерской улице. Один из самых впечатляющих памятников архитектуры конструктивизма, монументальное здание в форме корабля, медленно разрушавшееся в глубине Петроградской стороны, действительно предоставляет огромные возможности для художников. Взять хотя бы то, что пятиэтажное здание — пустое внутри: когда-то здесь стояли гигантские паровые котлы, а теперь остался машинный зал, чей потолок теряется в высоте. Он мог бы стать местом для больших инсталляций, каких у нас пока никто не делает именно потому, что показать их негде. То, что без работ такой зал не останется, показывает опыт лондонской галереи "Тейт Модерн", тоже расположенной в бывшем турбинном зале электростанции и сразу после открытия ставшей одной из точек притяжения мировой художественной жизни: в "Тейт Модерн" показывают вещи уникальные, часто сделанные специально для этого пространства и "работающие" с ним. Да и безотносительно масштабов — крупный выставочный центр, заточенный под современное искусство, Петербургу нужен как воздух. Пока у нас такого центра нет.
Для открытия, однако, выбрали не какое-то масштабное искусство, а вполне камерные работы. Зато очень качественные. Если составлять рейтинг самых многообещающих молодых художников в России, Илья Трушевский несомненно войдет в топ даже у самых строгих критиков. Безвестный студент института Pro Arte за какие-то пять лет стал звездой. Что важнее — он вырос в действительно талантливого и яркого художника.
Серия видеоинсталляций "Точки света", раскиданная по промерзшим темным закоулкам бывшей силовой подстанции, показывает действительно точки света — не больше и не меньше. Трушевский снимает на видео разнообразные огоньки в темноте: мошек, кружащихся в луче фонаря, фары проезжающих по ночной улице машин, огоньки сигарет вышедшей покурить компании, гирлянды огней большого города, видимые с самолета, вспышки кошачьих глаз, снежинки, падающие с ночного неба, прожектор приближающейся электрички. Кроме этой призрачной жизни огней, то вспыхивающих, то гаснущих, в его фильмах нет практически ничего. Даже восьмичасовой путь из Москвы в Петербург, который Трушевский честно заснял на камеру, представляет собой бесконечную вереницу огоньков в ночи, проносящихся за залитым дождем стеклом поезда. Точки света у Трушевского, оторванные от своих реальных источников — фонарей, сигарет, кошек, живут своей жизнью и затягивают в свой танец каждого, кто остановится посмотреть на них больше, чем на несколько секунд. Художник прекрасно чувствует магию света и вовсю ее использует: у него даже обычная лампочка, ввинченная в торец железной трубы в бывшем цеху, становится Вифлеемской звездой, Фаворским светом и всеми прочими коннотациями, которыми нагружена тема света в европейской культуре. Все это вместе превращается в сагу об одиночестве, о поиске и о человеческой жизни, такой же невесомой и пронзительной, как затерявшийся в черноте ночного неба огонек. Свет в этой саге — одновременно и сюжет, и рассказчик, а сама история изложена настолько лаконично, что зритель сам волен додумать для нее какие-то свои, личные смыслы. А эта возможность в чужом произведении прочесть нечто о себе и есть отличительная черта хорошего искусства.
Ограничивает зрителя лишь одно. В залах выставки очень холодно. Самые стойкие любители искусства продержались здесь не больше получаса. В здании бывшей силовой подстанции, охраняемом государством памятнике архитектуры, по сей день нет ни отопления, ни света. Оно требует реставрации и переоборудования. Но даже в сегодняшнем руинированном виде "Красное знамя" сумело и профессионально представить сложный для экспозиции проект, и собрать толпу зрителей. Значит, потребность в искусстве у петербуржцев превышает даже потребность в тепле и свете — это обнадеживает.
А. Матвеева. Газета "Коммерсантъ-СПБ" № 241 (4296) от 24.12.2009
Точки света в темном царстве
В будущей галерее современного искусства, которую пока только предполагается открыть на территории бывшей текстильной фабрики «Красное знамя», петербургские поклонники актуального искусства смогли в канун праздников увидеть первый проект — видеоинсталляцию Ильи Трушевского «Точки света. Силовая станция». br> Хотя, конечно, глагол «увидеть» казался большим преувеличением в почти кромешной тьме и строительном хаосе, которые царили в здании бывшей силовой станции, стоявшей заброшенной почти десять лет. Но эти тьма, запустение и строительный беспорядок оказались удивительно гармоничными элементами, идеально дополнившими авторскую идею.
— Господа, не волнуйтесь, скоро дадут свет! — Илья Трушевский, перебегая от одного объекта к другому и пытаясь завершить их к приходу гостей, старался еще и руководить посетителями, которые, как ежики в тумане, блуждали от одной горящей лампочки на первом этаже до второй на лестнице. Третьей не было, и только светящиеся огни карманных фонариков дополняли общую картину — удивительное продолжение авторских инсталляций. Главное было не споткнуться в темноте о какой-нибудь кусок арматуры или угол бетонной плиты, вылезающий под ногами неожиданно, как тать в ночи.
На темном экране возникают огни фар, двигающиеся издалека в неизвестном направлении, — огни маленькие, как звезды во Вселенной, они то пролетают, то соединяются и кружатся. Постепенно на фоне черноты начинает идти снег, ему «в спину» включаются фары, и танцующие снежинки уже напоминают броуновское движение каких-то шустрых вирусов, подкрашенных фосфором. Иногда мимо зрителя пролетают фары таинственных машин, прямо в глаза слепят прожекторы электричек. И снова темнота, в которой рождаются звезды света — то ли огни самолетов, то ли действительно звезды. Вселенскую тему продолжают огромные металлические трубы, устремленные в черное небо, — если в них заглянуть, можно увидеть свет звезд, дошедший до Земли из черноты галактики. br>
Кроме «точек света» на подстанции трудно что-либо разглядеть. Только чернота да искореженные бетонные поверхности. br>
Илья Трушевский — один из самых известных современных петербургских художников, он активно участвует в различных акциях и фестивалях, выступает в Москве, Екатеринбурге. Он — физик по образованию, и это сразу чувствуется и в подаче темы, и в организации пространства. Именно поэтому его и пригласили на «разогрев» нового выставочного пространства в бывшей силовой подстанции текстильной фабрики «Красное знамя». Кстати, это единственное, что осталось от замысла гениального архитектора Эриха Мендельсона. Он разработал архитектурный проект всего комплекса, но по его замыслу была построена только эта подстанция, все остальные здания претерпели серьезные изменения в ходе строительства. И в результате Эрих Мендельсон отказался от авторства и даже не указывал впоследствии эту постройку в своем архитектурном досье. Минувшим летом комитет по государственному использованию и охране памятников (КГИОП) наконец-то определился со статусом объекта, и теперь решено из всего бывшего фабричного комплекса сохранить только эту постройку. Нынешний владелец территории предполагает использовать бывшую силовую станцию как художественную галерею.
Наталья ШКУРЕНОК, фото автора. 13 января 2010.
Вечерний Петербург. 19 января 2010
фабрика «Красное Знамя»,
Питерские мануфактуры «Красный Треугольник» и «Красное Знамя» больше не выпускают ширпотреб. Валенки и носки в порядке джентрификации уступили позиции передовому искусству. Занимает оно освободившиеся территории по Питерски осторожно и неторопливо. На «Красном Треугольнике» пока затишье: после летней юбилейной выставки Про-Арте «Русская красота» заводом взялся управлять мим Петр Немой и результатов пока не видно. А тем временем электростанция фабрики «Красное Знамя» обрела нового хозяина, Игоря Бурдинского, который решил пустить здание по назначению: под культуру. Силовая станция постройки Эриха Мендельсона—вновь выявленный памятник, шедевр архитектуры Баухауза. Внутри ничего не осталось, только обнаженные конструкции и строительный мусор. Проектом «Проект» Бурдинского пока разработана лишь общая концепция преображения электростанции в культурный центр, до «выставочного пространства мирового класса», которое обещают агитационные материалы ЦК (центра культуры) «Красное Знамя», далеко. Не дожидаясь светлого будущего, Илья Трушевский осваивает электростанцию как настоящий сквоттер. Трушевский показывает то, чего давно нет в этом здании—чистую энергию света. На 10 подготовленных поверхностей, среди которых кафельная стенка и жерло трубы, проецируются точки света. Это окна поезда, огни сигарет, отражение Луны в луже. Происхождение света сразу не опознать, не заметишь, как кружение насекомых у фонаря сменится снегопадом. Точки вспыхивают, движутся и гаснут, не успеешь к ним присмотреться. Присматриваться трудно: выставка открывается в 5 вечера, после наступления темноты, на станции всегда темно и очень холодно. Выставка «Точки Света» дает возможность наблюдать свет, оставаясь в тьме. Посетитель рискует поломать ноги среди завалов арматуры и кирпичей, но свет притягивает. Хотя это не живой мистериальный огонь, а отраженные огоньки, энергия электричества сродни зданию и заставляет просторные конструктивистские объемы функционировать снова. Эта зазеркальная жизнь пространства не подлежит документированию. Точки света Трушевского нельзя сфотографировать, видео нельзя изъять из постройки Мендельсона. Когда на «Красном Знамени» будет настоящий культурный центр, светлый и теплый, когда охрана займется дресс-кодом, потребуется намного больше ухищрений, чтобы создать настолько site specific инсталляцию. А пока секьюрити предупреждают зрителей от падения в ямы, возможна искренность, какую показывает Трушевский. В руинах все обнажается
Арсений Штейнер
Артхроника. Январь 2010
