naked cities
( 5 installation I.Trushevsky, 7 Jae Soon Lee)
"Naked City". Moscow Museum of Contemporary Art, Zurab-gallery. 2007
naked cities
В мире, где различия между востоком и западом, внешним и внутренним, абстрактным и конкретным стерлось, каждая встреча по-прежнему ориентир, новая система координат.
И уже нет ничего удивительного, что на пределе личного некоммуницируемого неожиданно возникают узнаваемые контуры системных взаимодействий, эхом резонирующих в едва уловимых следах образности на безличных экранах жидкого настоящего.
Исчезающий в «оcманизации» старый Париж 50х – обнаженный объект исследований для психогеографов – рифмуется с Москвой нулевых. Только уже почти без веры в утопию освобождения. Художник теперь лишь молчаливый свидетель.
Бесконечность, принятая как осознанная необходимость, такая же, как необходимость эстетизации механизмов производства аффекта, через которую эти механизмы обнажаются как одно из оснований видимого. Судороги материи, слипшиеся в неразличимой массе – субъективность, аффект или экстаз коммуникации?
Скорее остатки человеческого в том, что человеческое более не предполагает. Эйфория коммуникативного производства оборачивается ужасом, наблюдаемым либо опосредованно временем личного опыта, либо самой материей. Улавливается только движение. Движение через то, что когда-то называли настоящим.
Смотря на работы Ли испытываешь странное чувство. Как будто прикасаешься к самому интимному, запретному, телесному, причем делаешь это исподволь, на расстоянии. Наверное, что-то подобное можно испытать, подглядывая за сеансом психоанализа через звукоизолирующее стекло. Реагирует скорее тело. И далее – парадоксальным образом через неразрешимый довербальный опыт проговаривается нечто, как кажется, этот опыт организующее. Капитализм и шизофрения. Фрактальная геометрия. Не будь деревом! Будь ризомой! Десятилетия спустя сложно представить, что можно по-иному. Но только чаще чувствуется боль, а не анестезирующая эйфория свободы. Ментальная картография в исполнении Ли вновь заставляет вспомнить младенческий опыт освоения пространства. От аффекта к аффекту, от предела к пределу без надежд и сожалений. Пульсирующий глобализированный мир, высвеченный во тьме оставленной детской комнаты.
Арсений Жиляев
In the world where all the differences between East and West, between external and internal, abstract and concrete have been removed, each meeting is still a reference point and a new coordinate system.
And it is not surprising now that on the edge of personal and uncommunicatible suddenly appear the cognate contours of system interactions that resound like echo in hardly catchable traces of figurativeness on the impersonal screens of liquid present.
Disappearing in “hausmanithation” old Paris of the 50s – the naked object of researches of psycho-geographers – rhymes with Moscow of 00s. But now almost without belief in utopia of liberation. The artist now is just a silent witness.
Infinity is taken as a must, same as the necessity of aesthetisation of mechanisms of making affects through which these mechanisms get bared as one of the basis of visible.
Convulsions of substance bound together in indistinguishable mass – subjectivity, affect or ecstasy of communication? It is rather the remainings of human in what is not already supposed to be human. Euphoria of communicative production turns to horror watched or to mediate personal experience or to the substance itself. Only movement could be catched. The movement through something that used to be called present.
Watching the works of Lee you experience a strange feeling. As if you touch the most intimate, forbidden and corporal, - and you do it secretly and remotely. Maybe something like that one can feel when spying upon seance of psychoanalysis through a sound blocking glass. It is rather the body who reacts. And then – in a paradoxal way - by unsolved pre-verbal experience something is said out, something that seems to make this very experience. Capitalism and schizophrenia. Fractal geometry. Don’t be a tree! Be rhizome! Upon decades it is hard to imagine that this could be in another way. But it is the pain and not the anaesthetizing euphoria of freedom that you feel more frequently. The mental cartography presented by Lee makes you remember again the infantile experience of opening up of the space. From affect to affect, from limit to limit, without hopes and regrets. Pulsing globalized world enlighten in the darkness of abandoned nursery.
Arsenyi Zhiliaev
Очень долго художественные критики опасались, что Илья Трушевский останется "художником одной работы". В самом деле, его "Карта мира" – видеопроекция на старую советскую карту военных баз НАТО, в ходе которой на карту заползает муха, потом еще одна, еще одна, и через несколько минут вся карта оказывается покрыта копошащимися видеомухами, – это работа, которая и позволила молодому автору заявить о себе, и принесла ему известность, и многократно выставлялась на самых разных выставках, и выставляется до сих пор, в том числе и на этой выставке. "Карта мира" оказалась работой настолько универсальной для множества кураторских выставок и так примелькалась на художественной сцене, что долгое время ни о каких других произведениях Ильи Трушевского слышно не было.
Сегодняшняя выставка, пожалуй, первая, где творчество Трушевского предстает объемным и многомерным, а сам он – художником с достойным портфолио, а не автором одной-единственной видеоинсталляции.
Между тем Илья Трушевский – и более глубокий, и более разнообразный художник. В "Карте мира" он показал себя достойным учеником петербургского Института Pro Arte, который делает акцент на медиаискусстве. Однако в других работах Трушевский выступает скорее как анти-медиа-художник, с удовольствием подменяющий hi-tech достижения lo-fi решениями– так, в объекте "Солнечные зайчики" он запирает в изящную золоченую клетку несколько круглых зеркал, которые сквозь прутья клетки отбрасывают световые блики на стены зала. Для современного художника такое решение – осознанное ретро, бунт против стандартного решения любого вопроса о луче света: против использования проектора.
В очень романтической, пронзительной медиаинсталляции "Форма воспоминаний" он практически отказывается от визуальной убедительности в пользу намеков, обрывков памяти, сопереживания. Весь его художественный арсенал – ломаные прямоугольники света, перемещающиеся по потолку, да шум проезжающего вдалеке трамвая в наушниках. Этого минимума средств оказывается достаточно, чтобы воскресить в памяти и город, и улицу, и день, и час, и чувство – в самом деле, невостребованные воспоминания с шумом трамвая и бьющим в окно солнцем найдутся у каждого, а любая конкретизация была бы лишней.
В "Сиянии" обычная часть жизни города – отсветы реклам – накладываясь на еще более обычную часть жизни города – забор, огораживающий стройку, превращаются в некий чудесный свет: не то северное сияние, не то нимб святого, неожиданно появившийся над бедняцкой городской окраиной. Наконец, подкупающая своей простотой инсталляция
"Рельс" – действительно брошенный на пол чугунный рельс, по которому медленно ползет пятно света – отсылает одновременно ко всей кинематографической традиции саспенса, в которой как раз такой медленно движущийся луч света, неумолимо приближаясь к некой тайной точке, предвещает кровавую развязку, и к дзенской простоте световых работ Нам Джун Пайка.
Илья Трушевский вырос из студента, играющего с техническими возможностями компьютера, во взрослого художника, которого интересуют эмоции, сомнения, память. Лучше всего его искусство смотрится в соседстве с работами его однокашницы по парижской ENSBA, кореянки Джей Сун Ли: их брутальность, физиологичность – подвешенные в воздухе массы непонятных, словно вырванных из недр земли субстанций, протянутые в пространстве волосяные нити – выгодно оттеняют бестелесный психологизм Трушевского.
Выставка, каталог которой вы держите в руках, не ставит животрепещущих вопросов, не дает долгожданных ответов – вовсе нет. Вместо этого она беспокоит, бередит душу, заставляет забывать о насущном и вспоминать о личном, давно забытом, ушедшем в область снов и полузабытых чувств. Заставляет заново открывать в себе то, что было смыто повседневной суетой. И это еще одна, очень деликатная миссия для художника наших дней.
Анна Матвеева
For a long time art critics feared that Ilya Trushevsky would remain a “single-work artist”. The present exhibition is probably the first where the creative work of Ilya Trushevsky appears as volumetric and multy-dimensional and where he, as an artist has reachedwith a broad portfolio but is not anymore the author of one and video-installation.
Evidently, Ilya Trushevsky is a more profound and diverse artist.
Though the work “Map of the world” he showed himself as a worthy disciple of the St.Petersbourg’s Institute Pro Arte who focused on media-art. Yet, in his other works, Trushevsky presents himself rather as an anti-media artist, willingly substituting hi-tech progress with lo-fi solutions. Thus, in his work “Spots of reflected sunlight”, he locks up some round mirrors in an elegant cage so that they reflect the sunlight through the cage’s bars up to the walls of the hall. For the modern artist, this solution is a deliberate retro, riot against standard solution of any issue concerning the ray of the light: against use of projector.
In a very romantic and piercing media-installation, “The Form of Memoirs”, he abandons visual objectivity in favour of hints, scraps of memory and empathy. All his art instruments - broken rectangles of light moving around a ceiling and the noise of a tram passing in a distance through a headphone This limitation in instruments proves to be sufficient to reminisce everything – the city and the street, the day and the hour, and the feeling. Effectively, everyone has unclaimed memories of the noise of a tram and the sunlight coming through the window, and any concretization would be excessive.
In “Shine”, the common city life colliding with an even more ordinary part of this life – fence enclosing a construction site, - turn into some magic light: either Aurora Borealis, or a halo of a saint that suddenly appeared over the city outskirts.
And finally, “Rail”, an appealing installation by its simplicity - a real cast-iron rail thrown onto the floor with a light spot crawling along it. This installation at once sends us to entire cinematographic tradition of suspense, when such slowly crawling ray of light inevitably approaching some secret point presages bloody outcome, and reminds the Zen simplicity of light work of Jun Pike.
Ilya Trushevsky has moved away from his status of student using his technical computer abilities, into a mature artist who is interested in emotions, doubts and memory. His art looks its best when exhibited together with the works of his school-mate from Paris ENSBA, Korean Jae-Soon Lee. The brutality and physiology of her works – suspended masses of vague substances, as if pulled out from the depth of earth; hair threads stretched through the space – emphasizes the immaterial psychology of Trushevsky.
The exhibition, displayed in the catalogue you are holding in your hands, does not raise pressing questions, neither does it gives long expected answers, - not at all. Instead, it troubles and bothers your soul, making you forget the day-to-day routine and remember something private, long-forgotten, that had been gone to the sphere of dreams and half-forgotten feelings. It makes you open up once more what was removed by the everyday repetition. And this is one more, very delicate mission for the artist of today.
Anna Matveeva
first step
| links blog |
ilya trushevsky 2006
|